– Это точно, – азартно подхватывает Жаба, – мы в свое время полы с пеной по три раза перемывали. Или ты думаешь, полгода отслужил и все, пусть теперь другие напрягаются? Да ты у меня вместе с духами крутиться будешь, как бобик. Ваш призыв вообще растащенный. Карманы хоть раз зашивал, а? Вот чтоб к вечеру зашил, лично проверю.
Ты особо не вникаешь в их слова. Они вешают тебе то, что когда-то вешали им, что скоро и ты начнешь вешать, если так же ссучишься.
Похожий на жабу все никак не уймется, талдыча одно и то же:
– Мы в свое время все карманы зашивали. Вам повезло, что вы наших дембелей не застали, вы тут тогда полетали бы.
Ты молчишь.
Жаба перестает ехидно улыбаться. Выпятив для пущей важности подбородок, он лениво предупреждает, что ночью в сушилке с тобой поговорит. Потом смотрит на большого, тот кивает, давая понять, что одними разговорами ты не отделаешься.
Становится не по себе, но не от страха физической боли. Тебя пугает что-то другое, какое-то дикое ощущение себя не в своей жизни. Неужели вот этот ссутулившийся посреди коридора стриженый парень в нелепой военной форме и есть тот самый человек, про которого ты можешь с уверенностью сказать: «Это я»?
Дембеля скрываются в бытовке. Оглушительно хлопает дверь.
Построение на обед. Сержант рявкает:
– Равняйсь!
Солдаты вытянулись, расправили плечи. Пара матерых дембелей вольготно стоят, как стояли.
Какой-то бедолага из второго взвода шевельнулся в строю. Сержант это замечает и кричит ему:
– С тылу!
Тот падает. Едва он касается земли руками, как тут же следует другая команда:
– Отставить! – а потом бесконечное: «с тылу, отставить, с тылу, отставить»… Солдат падает, резко встает, снова падает. Так продолжается до тех пор, пока кто-то из старшего призыва не зевает, давая понять, что пора бы уже и заканчивать.
– Равняйсь! Заправиться!
Ты поправляешь шапку, сдвигаешь ее пониже на лоб. Потом быстро подтягиваешь ремень. Поскорей бы эта тягомотина кончилась, есть хочется – сил нет.
– Ра-вняйсь! Смир-но!
Странный говор у сержанта, интересно, откуда он родом? Поговаривают, что с Костромы… И кликуху прилепили соответствующую: «Кастро». Пока сержант называет дежурного, потом помощника дежурного, потом – посменно – патрулирующих, тревожную группу, дневальных, наряд по столовой, на работы и так далее, Степа – радист из твоего отделения – тихо гнусит старушечьим голосом:
– Кострома, Кострома-а, государыня моя…
Ты с трудом сдерживаешь улыбку. Рядом хихикают.
Сержант уходит с докладом к дежурному офицеру. В строю начинается скучающий шумок, кто-то из второй шеренги толкает стоящего впереди, тот оборачивается, бьет в плечо. Во втором взводе в ход идут всякие шуточки вроде щелбанов и подзатыльников. Сержант, как назло, задерживается – дежурного офицера нет ни в канцелярии, ни в каптерке, ни в комнате информации и досуга.
Наконец Кастро появляется и уверенно командует:
– Головные уборы снять!
Ты выполняешь команду недостаточно быстро, и сержант сверлит тебя суровым взглядом. Однако не придирается. Ты выбрит, острижен по всем правилам, кантик – прямо загляденье, берцы начищены; но самое главное – Кастро твоего призыва.
Сержант важно поправляет значок дежурного на груди:
– Справа по одному проходим, приятного аппетита!
В ответ стройным хором:
– Спасибо!
В столовой все рассаживаются по принципу «кто с кем дружит», а не так, как надо бы: по взводам и отделениям. Как-то раз за это твоей роте устроили «космический обед» – сидели вы медведями на ярмарке и смотрели, как другие жуют, а сами слюной давились. Потом этот случай понемногу забылся, и все стало как прежде.
Что сегодня на обед? Суп гороховый, «болты», на третье – кисель в жестяных кружках. Твое привычное место – у окна. Рядом «столик именинника». На нем – веселенькая клеенка с цветочками, как на семейных трусах и пузатый самовар, красивый, но бесполезный. Просто утварь. Ты делишь слово на «у» и «тварь», вспоминая старшину, который его туда поставил. У самовара на твоей памяти ни один именинник ни разу не сиживал… Зато частенько нахально дремал повар, румяный от кухонного жара.
С тобой за столом – Степа, Квас, Горелый. Ты берешь с тарелки горбушку черного хлеба, ту, что потолще. Из охрипшего приемника еле слышно доносится музыка:
Следи за ее левой рукой,
она не расскажет, что хочет на плечи,
ебанутый пацан, ты спутник – разведчик,
запрятанный герой…
Ну и песня, набор слов. Ты продолжаешь вслушиваться и вдруг понимаешь, что поют-то про тебя. Да что там про тебя, поют про всех этих вот, стриженых, стучащих ложками, глотающих за милую душу подгоревшую перловку. Обрывки мыслей складываются в довольно-таки ясную картинку: рука левая, правое колено, ты тут – она там, далекий солнечный лес, теперь – учения, ориентирование на местности, вывод: это все о тебе, потому что ты и впрямь, наверно, ебанутый, раз оказался здесь.
