– Как зачем? У меня в доме убили ее любимого человека, жениха, в полиции ничего не говорят, вот она и решила все разузнать сама. Они никогда ничего не говорят… Этот самый майор Мельник как зыркнет, так сразу признаешься.
– Значит, убитый был ее любимым человеком?
– Ну да! Был любимым человеком.
– А что же он делал в твоем доме?
– Опять? Понятия не имею!
– Странная история… Совершенно неизвестный человек проник в твой дом…
– Их было двое.
– Двое? Откуда ты знаешь?
– Господи, да подумай же своей головой! Кто-то же его убил! Если не я, то, значит, их было двое. По меньшей мере. А может, даже трое.
– Как его убили?
– Мраморным львом. Сотрудники подарили на юбилей. У него на голове была кровь, и на полу тоже. Ужас!
– Что-нибудь пропало?
– Пропало. Пропала картина, прабабушкин автопортрет. Прабабушка Елена, я тебе говорила. Только я не сразу заметила. А ночью вдруг как кирпичом по голове: где картина? Пошла в гостиную, а на месте картины пустота и темные обои. Я глазам не поверила!
– Что же в нем такого, в этом автопортрете? Ценный?
– Да нет! Старая акварель, небольшая, выгорела вся. Ума не приложу. Рама старинная, с золотом. Ее они оставили.
– А эта женщина, невеста… ты не предложила ей пожить у тебя? – спросил после паузы Алвис.
– Пожить у меня? Мне это даже в голову не пришло, если честно. Она стала говорить, что ни за что бы не осталась в доме, где было убийство, пусть хотя бы девять дней пройдет, а то всякое может случиться. Нагнала на нас страху. Доротея возражала, она в эти вещи не верит, а Мона, наоборот, стала вспоминать всякие страшилки про девять дней и про душу. Глаза выпучила, заикается… Она вообще-то не пьет, а тут после коньяка ее понесло. А мне так муторно стало, ты не представляешь! Даже коньяк не помог. Я тогда уехала ночевать к Доротее. Подумала, а вдруг правда, хотя я не верю. Мила остановилась в «Братиславе», мы отвезли ее по дороге.
– Понятно. А от прабабушки много картин осталось?
– Семь. У меня в спальне две, у бабушки Ани и у мамы в комнате. Мы отобрали самые красивые. Цветы и деревья. Она много путешествовала, была в Индии, в Центральной Азии, есть альбомы с зарисовками. Ее вещи на чердаке, даже кресло там. Бабушка Аня хотела перебрать, выбросить ненужное, просила меня, а я… – Илона развела руками. – Свинья, конечно. Я даже думала передать какие-то рисунки в наш музей, местная художница все-таки. Несколько картин бабушка Аня подарила филармонии и музыкальной школе. Висят у них в фойе.
– А что на украденной картине?
– Я же говорю, автопортрет. Она сидит в кресле, в голубом платье, с высокой прической, взгляд, стать… Царица!
– Она была замужем?
– Нет. Крутились какие-то мужчины, бабушка Аня говорила. Был даже один писатель. Но не сложилось. И бабушка Аня тоже всю жизнь одна. Была замужем всего полтора года, а потом муж ушел. Она смеялась, говорила, пошел за сигаретами и не вернулся. Петр Романенко. Наша мама Нина Петровна Романенко, и я тоже Романенко. Илона Вениаминовна. Судьба.
– Тебе с ней трудно было?
– Я как-то об этом не думала, – не сразу ответила Илона. – Они с мамой очень разные, конечно. Бабушка была строгая… Мы хорошо жили, часто ходили на концерты или в театр, потом обсуждали, говорили о разных серьезных вещах. Она… как бы это сказать? Очень много требовала от меня. Дисциплина, идеальный порядок в комнате, зарядка, холодные обтирания… Не признавала кофе, кока-колы, косметики, чипсов.
– Мой отец был таким же.
– Она называла маму цыганкой. Я маленькая не понимала, почему: цыгане ведь черные, а мама белая, и глаза голубые. Еще называла перекати-полем. Мама не могла на одном месте, она бежала… как эти племена, номады! Вся жизнь в пути.
– Оставляя позади разбитые сердца.
Илона кивнула.
– И детей. Это я поняла, когда выросла.
Они помолчали.
– Ты еще встретишь своего человека, сестренка, – вдруг сказал Алвис.
– Ага, давай еще про свет в туннеле. Я в порядке, все нормально. Просто сразу все свалилось…
– Он тебе нравится?
– Кто?!
– Майор… Как его?
– Мельник. Майор Мельник. Никаким боком, о чем ты! Да и женат, наверное. Все приличные мужики женаты. Мария Августовна вот тоже приводила двоих, хотели посмотреть, где этого Рудина убили. Один Лео Глюк из «Вечерней лошади», журналист и «наше все», другой экстрасенс. Сидел с закрытыми глазами, вызывал душу
– Вызвал?
– Нет, конечно. Ты что, веришь?
– Нет. А ты?
– И я нет. Лео хочет статью написать, а экстрасенсу просто любопытно было.
– Еще кофе?
– Не надо, а то ночью спать не буду.
– Может, пообедаем где-нибудь? Чтобы народу немного.
– Можно пойти в «Пасту-басту», там вкусно. Пицца хорошая, паста под белым соусом.
– Пиво есть?
– Наверное, есть. Я как-то не очень пиво…
Алвис кивнул.
– Пошли! – И протянул Илоне руку…
…В ресторанчике просидели до самого вечера. Им было, о чем поговорить. Об отце Алвиса, о бабушке Ане, о маме…
– Знаешь, я всегда хотела, чтобы у меня был брат, – сказала Илона.
– Вот видишь! Надо только очень захотеть.
Они рассмеялись…
