Официант включил музыку. Они не обратили на это внимания. Но вдруг неистовый ураган звуков заполнил комнату, и здание словно потряс подземный толчок, стены задрожали. Потрясение было вызвано не громкостью, а насыщенностью звучания. Это был новый, недавно написанный Четвертый концерт Хэйли.
Они молча слушали это олицетворение бунта – гимн триумфа, гимн величия тех, кто отказался признать боль. Франциско слушал, глядя через окно на город. Потом без всякого перехода или предисловия спросил странным невыразительным тоном:
– Дэгни, что бы ты сказала, если бы я попросил тебя бросить «Таггарт трансконтинентал» и позволить компании катиться в преисподнюю, что непременно случится, если дела примет твой братец?
– А что бы я сказала, если бы ты попросил меня совершить самоубийство? – сердито ответила она.
Он промолчал.
– Почему ты спросил об этом? Вот уж не думала, что ты способен шутить на эту тему. Это на тебя не похоже.
На его лице не было и тени юмора.
– Нет, конечно, не стал бы, – тихо и печально ответил он. Дэгни заставила себя заговорить о его работе. Он лишь отвечал на вопросы, ничего не добавляя. Она повторила ему то, что слышала о блестящих перспективах «Д'Анкония коппер» под его руководством.
– Это правда, – сказал он безжизненным тоном. Внезапно взволновавшись, не понимая, что подтолкнуло ее, она спросила:
– Франциско, зачем ты приехал в Нью-Йорк?
– Встретиться с другом, который позвал меня, – медленно ответил он.
– Бизнес?
Глядя мимо нее, словно отвечая на какие-то свои мысли, с горькой улыбкой, но странно мягким и печальным голосом он ответил:
– Да.
Когда Дэгни проснулась, было уже далеко за полночь. Город внизу не издавал ни звука. В тишине казалось, что жизнь на время замерла. Разморившись от счастья и утомления, она лениво повернулась и взглянула на Франциско. Он лежал на спине, на фоне туманного ночного неба за окном она видела его профиль. Глаза его были открыты. Он не спал. Губы у него были плотно сжаты – как у человека, который испытывает невыносимую боль, смирился с ней и терпит, не пытаясь скрыть свои мучения.
Она так испугалась, что не могла шелохнуться. Франциско почувствовал ее взгляд и повернулся к ней. Он внезапно вздрогнул, сорвал с нее одеяло, посмотрел на ее обнаженное тело и уткнулся лицом ей в грудь. Он обнимал ее за плечи, вздрагивая всем телом. Потом прижался губами к ее коже, и она услышала его приглушенный голос:
– Я не могу бросить это. Не могу.
– Что? – прошептала она.
– Тебя…
– А зачем?
– …и все остальное.
– Почему ты должен это бросить?
– Дэгни, помоги мне остаться. Отказаться. Хотя он и прав.
– Отказаться от чего, Франциско? – тихо спросила она.
Он не ответил, лишь сильнее прижался к ней.
Она лежала неподвижно, осознавая только одно: необходимо быть осторожной. Его голова лежала у нее на груди, а она, глядя в потолок, нежно перебирала его волосы и, оцепенев от ужаса, ждала.
– Он прав, но это так тяжело. О Боже, как тяжело! – простонал он.
Через некоторое время он поднял голову и сел. Он перестал дрожать.
– Что случилось, Франциско?
– Я не могу тебе сказать. – Он говорил просто, открыто, не пытаясь скрыть страдание, но это был голос владеющего собой человека. – Ты еще не готова услышать это.
– Я хочу помочь тебе.
– Ты не можешь мне помочь.
– Ты сказал: помочь тебе отказаться.
– Я не могу отказаться.
– Тогда позволь мне разделить это с тобой. Он покачал головой.
Он сидел, глядя на нее, словно раздумывая, спросить или не спросить. Потом вновь покачал головой, отвечая уже самому себе.
– Я не уверен, что сам смогу это вынести, как же справишься ты? – сказал он, и в его голосе прозвучали новые, странные нотки нежности.
Медленно, с усилием, стараясь удержать рвавшийся наружу крик, она сказала:
– Франциско, я должна знать.
– Ты простишь меня? Я знаю, ты напугана, и это жестоко. Но, пожалуйста, ради меня… оставь все, как есть… как есть… и не спрашивай меня ни о чем.
– Я…
– Это все, что ты можешь сделать для меня. Хорошо?
– Хорошо, Франциско.
– Не бойся за меня. Это только сегодня. Больше такого не случится. Это станет намного проще… со временем.
– Если бы я могла…
– Нет. Спи, дорогая.
Впервые он назвал ее этим словом.
Утром он смотрел на нее открыто, не пытаясь избегать ее встревоженного взгляда, но не говорил о случившемся ночью. Она заметила на его лице выражение спокойствия и страдания, выражение, похожее на страдальческую улыбку, хотя он не улыбался. Как ни странно, от этого он казался моложе. Теперь он выглядел не как мученик, а как человек, который видел, ради чего стоит терпеть пытку.
Она не задавала никаких вопросов. Лишь спросила, прежде чем уйти:
– Когда я снова тебя увижу?
