Перед огнём в соломенном кресле сидел неподвижно, как деревянная статуя, седобородый старик в чёрном колпаке. За столом сидели мужчина лет сорока, с умным, но малоприятным и злым лицом, одетый в серый бархатный костюм, и женщина с распущенными белокурыми волосами, спускавшимися на клетчатую шаль, завязанную крест-накрест. Взгляд её выражал безразличие и равнодушие, а движения были апатичны и вялы; тем не менее в молодости она, по-видимому, была красива. В комнате находилось ещё четверо детей: два мальчика и две девочки. Все они были блондины, с такими же льняными волосами, как у матери. Старшему из мальчиков было лет одиннадцать-двенадцать, младшей девочке – не более двух лет, и она ещё ползала.
Я успел рассмотреть их всех раньше, чем наш провожатый из конторы «Грэсс и Гэлли» кончил говорить.
Что он говорил, я почти не слышал, вернее, не понял. Только фамилия Дрискол, моя фамилия, как сказал мне господин в конторе, дошла до моего сознания.
Глаза всех присутствующих, даже неподвижного старика, обратились к Маттиа и ко мне; только младшая девочка была занята Капи.
– Кто из вас Реми? – спросил по-французски мужчина в сером бархатном костюме.
Я сделал шаг вперёд:
– Это я.
– Ну, мой мальчик, обними своего отца.
Думая раньше об этом моменте, я представлял себе, с каким чувством счастья брошусь в объятия своего отца. Теперь я не находил в себе этого чувства. Однако я подошёл и поцеловал его.
– Вот твой дедушка, твоя мать, твои братья и сёстры, – продолжал он.
Прежде всего я подошёл к матери и обнял её. Она позволила мне себя поцеловать, но сама не поцеловала меня, а только проронила каких-то два-три слова, которых я не понял.
– Пожми руку дедушке, но будь осторожен, он парализован, – сказал мне отец.
Я подал руку братьям и старшей сестре. Когда я хотел взять на руки младшую, она оттолкнула меня, так как всё её внимание было обращено на Капи.
Переходя от одного к другому, я негодовал на самого себя. Что это значит? Я не испытывал ни малейшей радости оттого, что находился в своей семье. У меня есть отец, мать, братья и сестры, есть дедушка; наконец-то мы вместе, а я совершенно равнодушен! Я ждал этой минуты с лихорадочным нетерпением, я сходил с ума от радости при мысли, что буду наконец иметь семью, родителей, которых смогу любить и которые будут любить меня, – и что же? Я чувствовал себя смущённым, с любопытством разглядывал их и не находил в себе ни капли нежности, не мог произнести ни одного ласкового слова! Неужели у меня такое чёрствое сердце и я недостоин того, чтобы иметь семью? Но мне не дали времени предаваться своим чувствам.
– А это кто же? – спросил отец, указывая на Маттиа.
Я объяснил ему, что нас с Маттиа связывает большая дружба и что мы друг друга очень любим.
– Ему, верно, захотелось повидать новые места! – сказал мой отец.
Я хотел возразить ему, но Маттиа перебил меня.
– Вот именно, – заявил он.
– А где Барберен? – продолжал мой отец. – Почему он не приехал с вами?
Я рассказал, что Барберен умер и что я был сильно огорчён, когда, придя в Париж, ничего не мог узнать о своих родителях.
– Ты не говоришь по-английски? – спросил меня отец.
– Нет. Я знаю французский, а потом хозяин, у которого я жил после Барберена, научил меня итальянскому.
– Виталис?
– Вы его знали?
– Да, Барберен мне о нём говорил, когда я приезжал во Францию. Но ты, наверно, хочешь знать, почему мы не искали тебя целых тринадцать лет и почему вдруг у нас появилась мысль обратиться к Барберену?
– Конечно, это страшно интересно.
– Садись поближе к огню, я тебе всё расскажу.
Я снял свой мешок и сел на указанное мне место. Но когда я протянул мокрые ноги к огню, дедушка, ни слова не говоря, плюнул в мою сторону; при этом у него был вид старого рассерженного кота. Я сразу понял, что ему это не нравится, и убрал ноги.
– Не обращай на него внимания, – сказал отец. – Старик не любит, когда садятся возле огня. Но если ты продрог, грейся, с ним можно не церемониться.
Я был изумлён, что так непочтительно отзывались о старике с седыми волосами. Мне казалось, что если нужно с кем-нибудь считаться, то именно с ним, и я решил сидеть поджав ноги.
