Я объяснил ему, что такое карта и для чего она служит, почти дословно повторив то, что мне когда-то говорил Виталис.
Маттиа внимательно слушал, глядя мне в глаза.
– Для этого надо уметь читать.
– Понятно. А разве ты не умеешь читать?
– Нет.
– Хочешь научиться?
– Очень!
– Ну что ж, я тебя выучу.
Так как я уже развязал свой мешок, мне пришла в голову мысль осмотреть его содержимое. К тому же мне очень хотелось показать Маттиа свои сокровища, и я высыпал все на траву.
У меня оказалось три полотняных рубашки, три пары чулок, пять платков все в полной исправности, и пара немного поношенных башмаков. Маттиа был поражен моим богатством.
– А что у тебя есть? – спросил я.
– Скрипка и то, что на мне.
– Ну что ж, поделим все пополам, раз мы с тобой товарищи: у тебя будут две рубашки, две пары чулок и три носовых платка. Но зато и мешок будем нести поочередно. Согласен?
Теперь, когда я снова сделался артистом, я решил, что мне необходимо принять соответствующий вид; поэтому я открыл шкатулку Этьеннеты и достал оттуда ножницы.
– Пока я буду приводить в порядок штаны, – обратился я к Маттиа, – ты мне сыграешь на скрипке.
– С удовольствием.
И, взяв скрипку, он заиграл.
В это время я храбро вонзил ножницы в штаны немного ниже колен и принялся их резать. Это были прекрасные штаны, из такого же серого сукна, как жилет и куртка. Помнится, я был очень доволен, когда Акен мне их подарил. Я совсем не думал, что порчу их обрезая, – напротив, мне казалось, что теперь они станут еще лучше.
Сперва я слушал Маттиа и резал штаны, но вскоре отставил ножницы и весь обратился в слух. Маттиа играл почти так же хорошо, как Виталис.
– Кто тебя выучил играть на скрипке? – спросил я.
– Никто, и все понемногу. Главное, я сам постоянно упражнялся.
– А кто выучил тебя нотам?
– Я не знаю нот, я играю по слуху.
– Тогда я научу тебя играть по нотам.
– Ты, должно быть, знаешь все на свете?
– Ну еще бы! Ведь я глава труппы.
Мне тоже захотелось показать Маттиа, как я умею играть. Я взял арфу и запел свою неаполитанскую песенку.
Тогда Маттиа, не желая оставаться в долгу, громко выразил свое одобрение. Но нельзя было дольше терять время на взаимные комплименты и играть для собственного удовольствия – надо было подумать о том, чтобы заработать на ужин и на ночлег.
Я завязал мешок, и Маттиа надел его себе на плечи. Теперь в первой попавшейся на пути деревне мы должны были устроить первое выступление нашей труппы.
– Научи меня твоей песенке, – попросил Маттиа. – Я попробую аккомпанировать тебе на скрипке. У нас должно хорошо получиться.
Когда мы пришли в деревню и стали искать подходящее место для представления, мы увидели через открытые ворота одной фермы, что двор ее полон разряженных людей. У всех были цветы, перевязанные лентами: у мужчин – в петлицах, у женщин – приколотые к поясам. Очевидно, здесь происходила свадьба. Мне пришла в голову мысль, что эти люди будут очень рады музыкантам и, вероятно, захотят потанцевать. Тогда я тотчас же в сопровождении Маттиа и Капи вошел во двор. Держа шляпу в руке и сделав большой поклон (поклон Виталиса), я предложил наши услуги первому попавшемуся мне на глаза крестьянину.
Толстый парень с красным, как кирпич, лицом, в туго накрахмаленном воротничке, доходившем ему до ушей, добродушно улыбнулся. Он мне ничего не ответил, но, повернувшись, засунул оба пальца в рот и так пронзительно свистнул, что Капи испугался.
– Эй вы там! – закричал он. – Что вы думаете насчет музыки? К нам явились музыканты.
– Музыку, музыку! – закричали мужчины и женщины.
– По местам для кадрили!
И в несколько минут танцоры расположились посреди двора, разогнав по сторонам испуганную домашнюю птицу.
– Умеешь ли ты играть кадриль? – спросил я шепотом по-итальянски Маттиа.
– Да.
И он наиграл мне ее на скрипке. Оказалось, что я тоже ее знал. Мы были спасены.
Из какого-то сарая выкатили двухколесную тележку, поставили ее на возвышение и заставили нас влезть на нее.
Хотя мы с Маттиа никогда не играли вместе, мы недурно справились с кадрилью. Правда, наши слушатели не были требовательны и не обладали тонким слухом.
– Не играет ли кто-нибудь из вас на корнете? – спросил нас краснощекий толстяк.
– Я, – ответил Маттиа. – Но у меня его нет.
– Я вам сейчас достану. Скрипка хороша, но слишком уж нежна.
– Разве ты играешь и на корнет-а-пистоне? [11]– опять по-итальянски обратился я к Маттиа.
– И на трубе, и на флейте, и на всем, на чем можно играть.
Маттиа оказался настоящим сокровищем. Вскоре корнет-а-пистон был принесен, и мы снова принялись играть кадрили, польки, вальсы, но главным образом кадрили. Мы играли без передышки до самой ночи. Мне это было нетрудно, но Маттиа, утомленный путешествием и долгими лишениями, очень устал. По временам он бледнел, как будто ему становилось дурно. Но он продолжал играть, изо всех сил дуя в трубу. Наконец не только я, но и невеста заметила его бледность.
– Довольно, – объявила она, – малыш устал. Теперь раскошеливайтесь.
– Если вы позволите, – сказал я, соскочив с тележки, – я поручу сделать сбор нашему кассиру.
