Мне пришлось рассказать, как я жил у Барберена, как он отдал меня Витали, как после смерти моего хозяина принял меня в свою семью садовник Аксен, как его посадили в долговую тюрьму и как я снова стал ходить по улицам и зарабатывать деньги игрою и пением.
Слушая меня, старик время от времени записывал что-то и смотрел на меня так, что мне становилось неловко. У него были неприятное лицо и хитрая улыбка.
Наконец, я решился спросить о моих родителях.
— Моя семья живет в Англии? — спросил я.
— Да, теперь она здесь, в Лондоне.
— Значит, я могу повидаться с родными?
— Через несколько минут ты будешь с ними. Я скажу, чтобы тебя проводили.
И он позвонил.
Дверь отворилась. От волнения я не мог произнести ни слова и со слезами на глазах взглянул на Маттиа.
Расспрашивавший меня старик сказал что-то по-английски вошедшему конторщику. Должно быть, он говорил ему, куда нас отвести. Я поклонился и повернулся, собираясь уходить.
— Ах, я и забыл сказать тебе, что твоя фамилия Дрискаль, — крикнул мне старик, — так зовут твоего отца.
Конторщик, которому поручили доставить нас моим родителям, нанял на улице крытую коляску, и мы быстро покатили по шумным улицам Лондона.
Ехать пришлось необыкновенно долго. Многолюдные и ярко освещенные улицы центральной части Лондона сменились мрачными и темными переулками окраины. Мы сильно промерзли и, забившись в угол экипажа, дрожали от холода.
Улицы становились все пустыннее, воздух зловоннее. Колеса утопали в грязи, и экипаж с трудом продвигался вперед. Наконец, он остановился, и мы, по знаку конторщика, вышли из экипажа. Я осмотрелся и увидел, что мы находимся на безлюдной улице.
Наш провожатый обратился с расспросами к проходившему мимо полисмену и, после краткой беседы с ним, повел нас дальше. Пройдя несколько кварталов, он постучал в дверь какого-то досчатого сарая.
Я был до того взволнован, что даже не заметил, как отворилась дверь. Когда мы вошли в большую комнату, освещенную лампой и пламенем камина, я сразу опомнился.
Перед камином, в соломенном кресле сидел неподвижно человек, с седой бородой и черной ермолкой на голове. За столом сидели друг против друга мужчина и женщина. Кроме того, в комнате было четверо детей — два мальчика и две девочки — все со светлыми волосами, как у матери. Все это я разглядел в одно мгновение прежде, чем кончил говорить наш провожатый, объяснивший, кто мы. Все глаза устремились на меня и Маттиа.
— Который из вас Рене? — спросил по-французски мужчина, сидевший за столом.
— Это я, — ответил я, выступив вперед.
— Поцелуй же своего отца, мой мальчик!
Когда я думал о свидании с родными, мне всегда казалось, что я буду очень счастлив, увидав их. Но теперь я не чувствовал никакой радости. Несмотря на это, я все-таки подошел к отцу и поцеловал его.
— А вот это твой дедушка, твоя мать, братья и сестры, — сказал он, показывая на них.
Я прежде всего подошел к матери. Она нагнулась, чтобы я мог ее поцеловать, но сама не поцеловала меня и сказала мне только несколько слов, которых я не понял.
Здороваясь со своими родными, я в душе досадовал на себя, что не испытывал ни малейшей радости.
— А это кто? — спросил мой отец, показывая на Маттиа.
Я рассказал ему о судьбе Маттиа и о том, как мы дружны и как любим друг друга.
— А почему же не приехал Барберен? — спросил отец.
Я объяснил, что Барберен умер и что это было большим горем для меня, так как, приехав в Париж, я не знал, как отыскать родных.
— Ты не говоришь по-английски? — последовал новый вопрос.
— Нет, я говорю только по-французски и по-итальянски. Итальянскому языку научил меня хозяин, которому отдал меня Барберен.
— Витали?
— Разве вы слышали про него?
— Да, от Барберена, когда приезжал во Францию разыскивать тебя. Тебе, может быть, интересно узнать, почему мы не искали тебя в продолжение тринадцати лет, а потом вдруг обратились к Барберену?
— Да, конечно, очень интересно.
