Чума тревожно ворохнулся на трехногом табурете. Худшие опасения начали сбываться: «Дело шьют!» В таких случаях лучше молчать.
И он замолчал, уставившись в пол. Непейвода понял состояние Чумы. Невесть откуда появляется давешний дылда, бьет табуретом по голове, а после учиняет форменный допрос. Но иначе нельзя, путь к истине всегда утыкан шипами.
– Робинсон успела обратить тебя в свою веру? – спросил Виктор.
Чума пожал плечами:
– Не знаю такой, а в Бога вообще не верю.
– Странно, ведь именно из номера Шейлы Робинсон, президента Общества защиты животных, ты, мой друг, и смылся под утро.
При воспоминании о Шейле-Шурочке Витя невольно улыбнулся: хороша подруга! Большая, добрая, без дурацких комплексов. Немножко свихнута на кошках и собаках, зато какой бюст!
На могучей груди Шейлы в гостинице «Спутник» забылся Чума прошлой ночью. Проснулся от звука сирены скорой помощи. По разговорам в коридоре понял, что произошло, и, когда раздался стук в дверь, почел за лучшее смотать удочки. Было бы по-свински в плохом свете выставить дамочку, одарившую его всем, чем могла. Но раз опер и так все знает…
– Когда вы с ней договорились встретиться? – не отставал Непейвода. – Сегодня, завтра?
Чума вдруг хлопнул себя по лбу и вскочил на ноги.
– Минёрка! Слушай, брат, если ты человек…
– Виктором меня зовут.
– Значит, тезка! – обрадовался Силкин. – Слушай, у Герки дома собака осталась. Из Афгана ее приволок, она там мины, что ли, искала. Я Шейле обещал ее показать. Умная до жути.
– Кто умная – Шейла или Минёрка?
– Смеешься? Ну смейся. А мне некогда. Ведь она там одна.
– Женщина или собака? – снова уточнил Непейвода, и по небритой физиономии велорикши скользнула тень улыбки.
– Насчет Шурочки не знаю, а старушка Минёрка точно одна, – сказал он. – Надо съездить покормить да выгулять. Ключ у меня. Если хочешь, подожди здесь. Раз уж черт связал нас одной веревочкой.
Непейвода поднялся с табурета, кивнул на подвешенный у потолка велосипед-тандем и сказал:
– Черт, он знает, что делает! Поехали вместе, тезка. Мне тоже охота на Минёрку поглядеть.
Чума осторожно пощупал голову. Шишка была на месте.
– Принимается! – сказал он и легко снял с крюка тандем.
В городке, приглядевшемся к трехколесным коляскам велорикш, на длинный, как такса, велосипед никто не обращал внимания. Кроме собак. Они тявканьем встречали и провожали тандем, летящий по средневековым улочкам.
За дверью квартиры Дымова, жившего в новостройках, тоже заливалась собака. Силкин распахнул дверь, навстречу выбежала желтая дворняжка со взъерошенной шерстью.
…Брыкунов, успевший при звуке шагов на лестнице пулей взлететь на последний этаж, обливался холодным потом. Он прислушивался к голосам внизу, к лаю собаки, о которой Золтанов не предупредил, и укреплялся во мнении, что шеф прав: надо любыми путями забрать из квартиры Дымова «компромат». Заполучить это оружие против Золтанова в свои руки, и уж тогда Всеволод Борисович не будет поручать сомнительные дела. Тогда он попляшет, тогда заплатит за минуты страха, которые пережил Брыкунов перед запертой дверью.
Обгорелым черпаком на длинной ручке Гельмут Шредер открыл заслонки. От сухого жара топки стало больно глазам. Гельмуту представилось, будто перед ним огнедышащий дракон. Он отступил на шаг, зачерпнул ковш воды и плеснул в малиновую пасть.
Раз, другой, третий! Кажется, он нащупал в каменке заветную точку, которая на каждый ковш отвечала добрым паром.
«Дракон» оказался незлым – свой парень! А банный комплекс гостиницы, включавший сауну и русскую парную, – выше всяких похвал.
С полка донесся слабый стон, означавший, что пьянчуга Зиги начал приходить в себя после вчерашнего возлияния.
Гельмут захлопнул дверцы печки и, недобро усмехаясь, вооружился приобретенным у служительницы банного комплекса веником.
Париться в русской бане его научили советские спортсмены еще двадцать лет назад. Тогда Шредер впервые был приглашен на весенние тренировочные сборы в Сочи. Славные времена золотой молодости! Серпантин шоссе по склонам гор, темная придорожная зелень, сквозь которую неожиданно простреливает морская голубизна, перепады высоты, свист покрышек, скрип тормозов.
А вечером – звуки старинного танго в кипарисовых аллеях, восхитительные в своей застенчивости русские девушки. Попадались прямо-таки первобытные экземпляры, вспомнил Гельмут. Теперь не то. Теперь его переводчица, узнав, что Шредер задумал протрезвить Зигфрида с помощью русского пара, мгновенно решила поддержать компанию. О, Эрика, этот балованный ребенок, испорченная девчонка!
Однако что-то не спешит. Одумалась? Да нет, не похоже на нее, она любит острые ощущения.
Гельмут покосился на дверь парилки, поправил выданный при входе в сауну полотняный передник и полез на полок.
Фрош лежал на скамье, подрагивая жирной розовой спиной. Гельмут без подготовки врезал веником пониже поясницы.
– Полегче, шеф, – расслабленным голосом попросил Зигфрид, вообразив, видимо, что Шредер – его добрый дядюшка, движимый состраданием. Серией быстрых ударов Гельмут развеял это заблуждение.
