Но я не издала не единого звука, чем сильно удивила своего похитителя. Он пару минут пялился на меня, о чем-то усердно думал, то соединяя, то раздвигая брови, а потом выдал:
— Молодец. Уважаю таких. Теперь давай и дальше наши проблемы также спокойно и тихо решим, и всем будет хорошо.
Я кивнула, как бы давая согласие на то, чтобы он продолжал свою речь.
— Так вот, — громко кашлянув и отведя от моих, сверлящих его глаз взгляд в сторону, начал он. — Тут одна дамочка интересуется, куда ты дела пленку, мешающую ее сыну жить спокойно. Причем очень сильно интересуется, сечешь?
Так, значит, все-таки дама… Я обрадовалась тому, что Тимошин сразу указал мне на свою заказчицу и отсек всех лишних подозреваемых. Впрочем, так он мог и провоцировать меня на определенные действия, но в это я слабо верила. Павел вряд ли был настолько хитер и расчетлив, обычный полудеревенский увалень.
Еще пару часов назад я сомневалась, Оксана все это устроила или же ее сын, а может, и все семейство в целом нечисто. Но теперь была уверена, что заварушку учинила именно Миронова. Ей было надо, чтобы сын мог спокойно отбыть в столицу и поступить в коллегию адвокатов. С мужем ее отношения не слишком ладились, и все ее надежды были связаны именно с сыном. Процветающий адвокат, наследник отцовского состояния, он — ее спокойное будущее. Все встало на свои места. За исключением убийства фотографа.
Из размышлений меня вырвал более настойчивый голос Тимошина:
— Ну чего молчишь, язык, что ли, отнялся? Где пленка?
Я зло сверкнула глазами в его сторону и усмехнулась. Говорить о том, где находится пленка, я пока не собиралась, так как она была единственной вещью, способствующей сохранению моей жизни. Скажи я все прямо сейчас, и заказчица Оксана прикажет убрать меня: зачем ей свидетели, да еще такие, как я.
Нет, признаваться, где пленка, не стоило. Хорошо еще, что я вчера выложила ее из сумки в машинную пепельницу, куда всегда прятала различные очень важные мелочи. Даже если в машину кто-то залезал, проверять эту ее часть никто ни разу не догадывался.
Затянувшееся молчание начинало нервировать Тимошина. Он побагровел, глаза загорелись нехорошим огоньком.
Тимошин резко присел, двумя пальцами схватил меня за челюсть и крепко сжал ее, так что я была вынуждена открыть рот.
— Как я посмотрю, язычок у тебя еще цел. Что, не нашлось пока желающих его укоротить? Так я тебе быстро лишнее отрежу, если не ответишь. Говори, сука, где пленка?
— Понятия не имею, — бросила я. — И ты ее не нашел. Ни на даче, ни у бухгалтера, ни у меня.
Сказав это, я почувствовала, что чересчур разгорячилась, дав Тимошину понять, что прекрасно знаю о его делишках. Он и так был настроен весьма злобно, а я еще добавила маслица в огонь. И все же показывать ему свой страх я не собиралась, иначе будет еще хуже. Трусливых никто не любит.
— Чего ты там про поиски-то сказала? — схватив меня за волосы, прорычал он. — Откуда ты знаешь? Ну?
— Все оттуда же… — стараясь не закричать от боли, ответила я. — Работа у меня такая, быстро догадываюсь. Если бы не ты там был, то не ты б и сейчас тут находился.
Мой ответ немного успокоил разъяренного рецидивиста, так как скорее всего показался ему вполне логичным и не вызывающим сомнения. Он отпустил мои волосы и уже более сдержанно продолжил допрос:
— И что тебе еще известно, детективщица чертова?
На его лице отразилось невероятное отвращение ко всем представителям клана сыскарей, не дающим ему выполнять его тяжелую «работу». Я поняла, что лучше не вызывать пока его гнева, а потому просто сказала:
— Только то, что ты сам сказал: заказала меня сюда припереть дама, а если точнее, то некая Оксана.
— И что с того? Раз заказала и ты здесь, значит, я свое дело знаю. И тебе лучше не хорохориться, а сразу сказать мне, куда ты дела пленку.
— Еще раз повторяю: у меня ее нет, — ответила я.
— Врешь, сука, — пнув меня ногой, выкрикнул Тимошин. — Думаешь меня вокруг пальца обвести? Не выйдет. Я не лох какой-нибудь, наизнанку тебя выверну, а что надо выпытаю. Небось видела, в какой домик тебя привез, — усмехнулся он. — Не одумаешься, одним из его клиентов станешь.
— Как Чиликова? — не выдержав, спросила я и уставилась на него. — Или как тот бедный фотограф?
На минуту Тимошин застыл, а затем зло хмыкнул и произнес:
— А, так и про нее известно? Тогда уж тем более тебе, милочка, задираться не резон, раз знаешь, что я человека хлопну и глазом не моргну. — Про фотографа он, кажется, напрочь забыл, а может, и не расслышал. — Иль думаешь, пожалею? А вот нет у меня к тебе, ментовская морда, жалости, и все.
Тимошин снова резко схватил меня за волосы и, поставив на ноги, пнул в живот.
— Никакой нет, поняла, стерва?
Я застонала от боли, накатившей на меня. Даже если бы я сейчас и захотела что-то сказать, то вряд ли бы смогла, так как, кроме стона, мой рот не мог выдать более ничего.
— Что, больно? А мне, думаешь, не больно было, когда ваши меня пинали? Теперь терпи, с-сука. Где пленка, последний раз спрашиваю?