Все поняв, он быстро отскочил назад, чтобы его не было видно смотревшим снизу вверх вдоль лестницы гостям. Хотя вмешательство Лидгейта его не обрадовало, поскольку он собирался раз и навсегда покончить с Лодердейлом.
Но придя немного в себя, Гриффин уже с большей теплотой подумал о Лидгейте. Он избавил его и Розамунду от скандала. Более того, Лидгейт продолжал усердно гасить возникшее внизу недоумение.
Успокоившись на этот счет, Гриффин повернулся к Розамунде. Она, сидя на диване, плакала, закрыв лицо руками, и повторяла:
– Я никогда не любила его… никогда не любила…
– Я знаю, дорогая. С моей стороны было бы глупо поверить в такую нелепость.
Нежно обняв Розамунду за плечо, он принялся ее утешать. Опомнившись от пережитого кошмара, она испуганно воскликнула:
– Боже мой, наверное, я ужасно выгляжу.
– Мне это безразлично, – ободрил он ее.
– Зато мне не безразлично, – заметила она.
– Я поднимусь наверх в одну из спален и вызову к себе горничную. Она поможет привести меня в порядок.
– Я пойду вместе с тобой, – прошептал Гриффин.
Улыбнувшись, она ответила:
– Нет, не надо. Но я буду тебе очень благодарна, если ты вызовешь наш экипаж. Я намерена как можно скорее уехать отсюда.
Перед тем как уйти, Розамунда пожала ему руку и тихо шепнула:
– Огромное тебе спасибо, Гриффин.
Приподнявшись на цыпочки, она поцеловал его в щеку.
Лежа на спине, Гриффин напряженно думал о том, что произошло сегодня на рауте. Рядом с ним неподвижно и тихо спала, или делала вид, будто спит, Розамунда.
Гриффин не сомневался: ей, как и любой женщине, хотелось выговориться, так сказать, облегчить душу – но не знал, как выразить свое участие, предложить поддержку – одним словом, помочь.
Главное затруднение заключалось в том, что он не знал, с чего начать. Все понимая, он никак не мог представить главного, как может быть легче после такого разговора, во время которого пришлось бы восстанавливать в памяти неприятные и даже гнусные детали случившегося. Надо было, чтобы она перестала страдать, отбросила прочь все мучившие ее мысли.
Гриффин молчал и тоже мучился. Мысленно он клялся, что вот сейчас соберется с духом и даст ей то, в чем она нуждалась – участие и любовь.
Он еще поворочался немного, а затем, не выдержав, начал:
– Я не сплю. Если ты не против, то мы могли бы…
В ответ послышался напряженный голос Розамунды:
– Мне очень жаль, Гриффин, но сейчас у меня нет никакого настроения заниматься любовью.
Шокированный, Гриффин произнес:
– Нет, я хотел, я думал, может, тебе хочется… мм… поговорить. О том, что случилось.
Он поморщился, ему показалось, что она сейчас выразит ему свое презрение. Но она молчала, хотя до его слуха долетали еле слышные сдавленные вздохи, отдаленно похожие на сдерживаемые рыдания.
– Любимая. – Он нежно прижал ее к себе.
Положив голову ему на плечо, Розамунда дрожащим от слез голосом спросила:
– А если бы моя мать предложила тебе купить этот портрет, ты бы согласился?
– Портрет? – Он понимал, как важен для нее ответ, но не знал, что ответить.
– Гм-гм, я как-то не думал об этом.
– Ладно. Забудь.
Искушение поверить ей на слово было велико, но Гриффин отмел его.
– Конечно, я купил бы его, лишь бы не ставить тебя в неловкое положение.
– А с другой стороны? – не унималась Розамунда. – Ты бы хотел иметь такую картину?
Он не успел как следует рассмотреть картину лишь в общих чертах. Впрочем, он видел ее позирующей.
Но в этом портрете было что-то непристойное. Дело в том, что ее полуодетый образ был дорисован намеренно в чувственных выражениях. Картина была написана с единственной целью – возбудить похотливое, гнусное желание, с которым старые развратники рассматривают непристойные картинки в тех местах, где их продают.
– Нет, вряд ли, – задумчиво произнес он. – Особенно из рук твоей матери. Да и зачем мне такое изображение, когда рядом со мной находится живая женщина из плоти и крови?
Она всхлипнула. Гриффин испугался. Неужели он сказал что-то не то?
– Нет, конечно, мне всегда приятно смотреть на тебя, но мне хочется не только смотреть, хотя ты очень красивая. Мне нравится разговаривать с тобой, смеяться вместе с тобой. Мне хочется, чтобы ты делилась со мной своими мыслями, переживаниями. Мне ты нравишься такая, как есть.
Гриффин умолк, не зная, что еще сказать.
– Прости, не умею объяснить как следует.
– Не волнуйся, кажется, я поняла. Спасибо.
Он с облегчением вздохнул наконец-то в ее голосе послышалась радость.
– Я правильно ответил?
– Абсолютно правильно. Ты ответил лучше, чем я ожидала.
Прильнув к нему, она поцеловала его в знак благодарности, обвила шею руками и прошептала:
– Знаешь, я передумала. Если не возражаешь, давай займемся любовью.
Когда леди Стейн вошла в гостиную, то там, к своему немалому удивлению, нашла Гриффина, который терпеливо дожидался ее возвращения.
Он встал, но не из вежливости, а из презрения к ней.
Леди Стейн сняла шляпку, но ее руки дрожали и движения были неловкими. Однако она нашла в себе силы гордо вскинуть голову и спросить:
– Каким образом вы попали сюда?
– О, это было не трудно.
