Катя Самойлова и Андрей Веселов встретились в семнадцать, вместе учились любить и доверять, но не выстояли против интриги, которая возвела между ними стену обиды и злости…Прошло четыре года и судьба дает им еще один шанс. Новая встреча. Старая боль. Подавленные, как обоим казалось, чувства снова тянут их навстречу друг другу. Но рискнут ли они, зная, что любить бывает больно? Вряд ли, хотя…Ведь не любить еще больней…
— Ты счастлив? — Катя спросила, глянув на Андрея с опаской. Ей интересно было, чем для него эти четыре года обернулись. Она вот убегала от него, что было мочи, а все равно догнал. А он? Сейчас играется с ней, как кот с мышкой, а понимает ли, сколько боли причинил?
— Нет.
Ответил сухо, глядя прямо в глаза. В глаза той, из-за которой счастье ему только снилось за эти четыре года. Клало белокурую голову на грудь, расползалось по телу теплом… А потом он просыпался обычно. И нет у него счастья. Головы белокурой на груди нет. Только пустота.
— Спокойной ночи, — Андрей встал, в коридор вышел, у самой двери замялся уже. За ручку ухватился, но не открыл, как собирался, а почему-то лбом к дереву прислонился, глаза закрыл.
Этого хватило, чтобы Катя сзади подошла, обняла со спины, щекой к той самой спине прижалась, пальцами при этом так сильно толстовку его сжимая, будто от этого ее жизнь зависит.
— Я боюсь тебя, Андрей. Мне очень больно было тогда. Из-за твоего предательства.
— Я не предавал.
— Мне Разумовский все показал…
— Что?
— Переписку вашу и видео. С Алисой. Не ври. Просто выслушай.
— Я не предавал тебя с Алисой.
По Катиной щеке слеза покатилась.
— Я не знаю, что тебе Разумовский показал, но я не предавал… Это ты с ним сорвалась почему-то. Сорвалась ведь? Что я сделал?
— Там видео было…
— Какое к черту видео, Кать? — Андрей не выдержал, развернулся, в руки ее лицо взял, заплаканное уже.
— Когда я к Лене на встречу пошла, ты… ты не пришел тогда, сказал, что девушке какой-то помочь пришлось, а Разумовский… я все видела.
— Я не знаю, что ты видела, Кать, но я тебя не предавал. Алиса в тот вечер с какого-то перепуга в мой двор пришла, ее ограбили, никого вокруг не было, только я. Вот и пришлось ей помогать, домой везти…
— Ты-то сам понимаешь, насколько глупо звучит? Почему она «с какого-то перепугу» там оказалась? Почему ты мне об этом не сказал? Зачем врать сейчас?
— Да не вру я, Кать! Не вру! Ну хочешь, Разумовского привезу и из него правду вытрясу?
Вместо ответа по девичьей щеке новая слеза покатилась.
Она не знала — верить или нет. Но оба варианта… Оба варианта ужасны были, ведь либо Андрей врал сейчас, либо она… в ложь поверила. Так легко в ложь о нем поверила…
— Ты с Разумовским уехала тогда, потому что он тебе обо мне что-то наплел?
— Я видела, что она тебе пишет, а потом те же сообщения — в переписке, которую Разумовский показал… И ты отвечал…
— Да не отвечал я, Катя! Не отвечал!
Андрей даже на крик перешел. Он слушал ее и не верил… Все понимал потихоньку, но верить отказывался. Четыре года жил с вопросом, почему она решила на выпускном ему такой сюрприз устроить, а теперь… Может его вариант предательства даже лучше был, потому что выходит…
— Я ж любил тебя, Кать… — он смотрел на нее, а в глазах боль. — Безусловно, как обещали друг другу.
— А я так и не научилась верить в безусловную…
Кате казалось, что в тот момент она ко всему готова. Что крикнет снова, дверью хлопнет, пошлет куда подальше, Кота заберет, сердце вырвет, он же снова… в миллионный… миллиардный… бесконечный раз удивил.
В охапку сгреб, сжал до хруста. Как-то понял, что без этого она умрет скорей всего. И стоило снова в его толстовку носом зарыться, как хлынули слезы.
Будто они опять возле школы, под старым деревом. Андрей ее заподозрил, что в Сплетницу слила информацию о нем, а Катя рыдает из-за осознания масштабов человеческой жестокости…
Андрей стоял у школьной калитки, раздумывая, стоит ли ее открывать. Первый урок уже пропущен, скоро звонок, новая классная набирала дважды, он трубку не взял — не знал, что сказать. Что струсил? Стыдно как-то… А ведь реально струсил, и сейчас страшно тоже. Хотя, казалось бы, чего бояться?
Ему всего и нужно, что отходить оставшиеся три месяца в этой школе, не завалить внешнее тестирование, а потом уехать во Львов, как и собирался, в университет своей мечты. Причем если раньше мама еще спрашивала, почему его несет в чужой город, когда столица у ног и каждый вуз ждет, то теперь поддерживала, тоже дни считала, когда он уедет… Не потому, что видеть не хотела, потому, что не хотела, чтобы он встретился еще с той, что чуть не стала причиной трагедии, а он…
Хрен его знает, хотел ли ее видеть. Иногда накатывало, казалось, что хочется увидеть до одури, и неизвестно даже, зачем — из любви ли или из ненависти. А иногда волной накрывало абсолютное опустошение и какой-то ярый пофигизм. Было тотально пофиг на все, в том числе и на нее. Такие моменты, часы и дни Андрей любил больше всего. Лежал себе спокойно, на потолок смотрел, ни о чем не думал, будто на молекулы раскладывался, оставаясь равнодушным к этому процессу, а потом собирался.
