– Мигрени, – дёргаю уголком рта, – и устаю быстро. В гимназии к концу уроков устаю сильно, и голова часто болит. А так…
Это не то чтобы тайна, но поскольку я не жаловался часто, в семье не воспринимают всерьёз мои проблемы со здоровьем. Вроде как и помнят, что они есть, но раз не жалуюсь…
Снова открываю книжку, но так неловко, чтобы моё нежелание продолжать разговор было очевидным. Я свою семью знаю…
– А так, разумеется, отличником стал бы, – как бы подхватывает Люба.
– Уж по математике-то… – пожимаю плечами максимально пренебрежительно и тут же спохватываюсь. Её это задевает, математика у обеих сестёр слабое место.
– По математике, говоришь, легко? – щурится она, и не дождавшись ответа, срывается с кресла. Минут спустя она снова в гостиной, но уже с учебниками пятого класса в руках, – Давай, попробуй решить хоть одну задачку!
… и я решил. Сперва за пятый класс, потом за шестой… Хотя программа у женских гимназий попроще будет, так что результат неплохой, но не вовсе уж из ряда вон. Но и так… вижу, как заело сестру. Она же себя умной считает! А тут я… моль подкроватная.
– Ну… – снова дёргаю плечами (движение, которое репетировал несколько дней) и прячу неловкость так, чтобы она бросалась в глаза, – мне точные науки и языки легко даются. Остальное – так… по-разному.
– Так почему… начала было Нина, и осадила сама себя, – ах да, мигрени! Что, такие сильные?
В глазах – незамутнённое любопытство человека, не знающего проблем со здоровьем больших, чем ушибленная коленка или несварение желудка.
– Когда как, – отвечаю, чувствуя неподдельную неловкость от столь пристального внимания членов семьи. Нечасто меня им балуют, – В основном когда устану.
– А так… – снова пожимаю плечами, – мне самому проще учиться было бы, это несложно. Да и по деньгам…
Как бы случайно кошусь на домашнее платье Любы, перешитое из материного, и та вспыхивает, поджимая губы, явно желая что-то сказать… Но промолчала. А ещё через несколько секунд её лицо разгладилось, и на нём проступила лёгкая дымка задумчивости.
"– Бинго!"
С трудом удерживаюсь от радости и напоминаю себе, мысленно вырубая зубилом в мозгах, что к этой мысли нужно подвести домашних так, чтобы ОНИ пришли ко мне с таким предложением.
Иначе… зная папеньку, да и сестёр, обставлено это будет так, что я окажусь ещё и сто раз должен. Плавали, знаем!
А мне, как минимум, нужен какой-то наличный капитал на покупку тех же учебников у букиниста, без унизительного копеечного отчёта, ну и какая-никакая свобода передвижения. Менять гимназический концлагерь на домашний не вижу никакого смысла.
"– Никогда ничего не просите!" – стучится в голову цитата, и я, наступив на горло собственной песне, перевожу разговор на успехи в учёбе младшей сестры.
"– Сами предложат, и сами всё дадут!"
Получасом позже сёстры удалились к себе в комнату, и в гостиной остались только мы с отцом. Он курит, прикладываясь иногда к рюмочке и рассеянно листая журнал, я на диване, обложенный книгами со всех сторон, как в окопе.
"– Время!" – напоминаю себе и начинаю шевелить губами, как бы в так песне. Потом позволяю прорываться всяческим турум-пурумам, и наконец – слова…
– … вялый друг, ла-ла-ла… – перелистываю страницу, дудю губами и снова припев из того мещанского романса, что так любит Фрося.
– … турурум, ла-ла-ла… – шелест переворачиваемой страницы, и снова…
– Кхм! – прервал меня отец, – Ты что-то поёшь-то?
– Я? – закрываю книгу пальцем и как бы снова проявляюсь в реальность, – Романс "Милый друг", Фрося часто поёт. Вот… привязалось.
– Романс, говоришь? – задумчиво сказал папенька, крепко сжимая губы и в одну затяжку приканчивая папиросу, – Ну, пусть будет романс…
– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие[15], Господь с Тобою… – истово молится знакомый мальчишка из параллельного класса громким срывающимся шёпотом. Глаза у него белые от ужаса, лицо багровое, покрыто крупными каплями мутного пота.
Рядом несколько человек травят дурацкие анекдоты, постоянно разражаясь беспричинным смехом и растягивая губы в резиновых усмешках. В глазах – тоска…
Севка Марченко, не замечая этого, грызёт ногти и заусенцы, обкусывая их с мясом. Достаётся и губам, изжёванным до последней крайности – так, что на них неприятно смотреть.
Несколько человек, забившись по углам, как в спасательные круги, вцепились в учебники математики, снова и снова цепляют глазами формулы и аксиомы. Некоторые проговаривают их вслух…
– … если Х равно…
– … яко Спаса родила…
– … жираф! Понял? Жираф! Ха-ха-ха!
– Я рядом сяду, – безапелляционно говорит Бескудников, вставая подле меня и прерывисто выдыхая.
– Да я только за, – пожимаю плечами индифферентно Андрей далеко не самый лучший представитель человечества, но в споре не вижу никакого смысла.
– А? Да, экзаменационная комиссия, будь она неладна… – он снова вздыхает и закусывает кулак, усаживаясь радом на корточках.
