На бесстрастных лицах офицеров проступило изумление, сменившееся растерянностью.
На изможденном, странно просветлевшем лице Овчинникова неистовой верой сияли пронзительные синие глаза фанатика.
— Отставить… — тихо сказал есаул и медленно опустил руку.
Овчинников замолчал. Его качало от слабости, и он боком бессильно привалился к сосне.
Мещеряков тяжело вздохнул и тихо грустно сказал:
— Простите, господин Овчинников, за гнусный спектакль… Простите ради святого дела, которому мы оба служим…
Он развязал ему руки, и Овчинников, теряя сознание, сполз по стволу дерева на землю.
В окна горницы сочился серый рассвет. За столом с остатками завтрака сидели друг против друга Мещеряков и Овчинников, оба с иссиня-черными подглазьями и изжеванными бессонницей лицами. У ног есаула дремал Шериф. На Овчинникове была прежняя форма красного командира.
— А я бы не смог притворяться врагом, — сказал Мещеряков. — Открытая сеча — это по мне.
— Каждому свое, — пожал плечами Овчинников. — Я не выбирал своей судьбы.
— Вам не страшно заиграться? Вдруг личина врастет в мясо и станет вашей сутью? Когда думаешь и действуешь как враг, такое может случиться.
— Со мной — не случится. Чем больше я прячу ненависть и любовь, тем они сильнее.
— Дай вам бог удачи, и нам с вами, — сказал Мещеряков. — Вы должны устроить побег из тюрьмы моему человеку.
— Побег? — удивился Овчинников. — А Важин?
— Власть Важина — внутри тюрьмы. Он не выведет арестанта за ворота, а вы — внешняя охрана — сможете.
— Как?
— Со сменным караулом. Важин оденет его красноармейцем и выведет во двор.
— Кто должен бежать?
— Синельников, — сказал Мещеряков. — Видите, я вам доверяю.
— У меня лучшая рекомендация: заочная высшая мера, — усмехнулся Овчинников и спросил: — Ваш человек в камере один?
— В камере двое. Но бежать должен Синельников, — сказал Мещеряков. — Второй мне не нужен.
— Синельников, Синельников… — задумчиво произнес Овчинников. — Где я слышал эту фамилию?.. Ну, конечно! Камчатов при мне называл ее Важину! Синельников сидит с каким-то Плюсниным, а тот выдает себя за Куницына.
— У вас хорошая память, — сказал есаул. — Важин докладывал об этом разговоре. Кстати, Плюснин работал после вас в белецкой контрразведке.
— Это его попросить остаться? Контрразведчики — народ серьезный. Могут быть осложнения.
— В случае осложнений… — Мещеряков полоснул себя ребром ладони по горлу. — Спишут на бежавшего. Будете готовы, дайте знать Важину.
Овчинников кивнул и с сомнением произнес:
— Одного не пойму: в тюрьме сидят заслуженные генералы, зачем вам штабс-капитанишка Сииельников? Стараться — так уже не зря.
Мещеряков странно усмехнулся, взглянул на часы, встал из-за стола. Повелительно сказал:
— Вам пора. Мало ли где вы провели ночь, а на поверку опаздывать — ни к чему. До опушки вас довезут. Еще раз простите за экзамен. Как голова?
— Болит немного. — Овчинников надел шинель. — Но дело прежде всего. На вашем месте я бы устроил проверку похлеще.
С тюремной караульной вышки Овчинников смотрел вниз.
Прогулочные дворы, разделенные глухими заборами, напоминали сверху ломти торта, нарезанного от середины к краям. В одном из них, заложив руки за спину и сумрачно глядя в землю, одиноко прогуливался седоголовый генерал. В другом, жестикулируя, спорили на ходу подтянутый полковник и штатский с сухим породистым лицом.
В третьем о чем-то рассуждали Синельников и Плюснин.
Овчинников спустился в помещение вахты. Перегородка с застекленным смотровым окном отделяла охрану в дежурке от прохода со двора на улицу, закрытого обитой металлом дверью. Дверь запирал засов, задвигавшийся из дежурки.
— Смена идет, — предупредил вахтер Овчинникова.
Овчинников наблюдал, как покидали тюрьму сменившиеся надзиратели: внимательный взгляд дежурного в оконце, гром отодвинутого засова; выходящий, толкнув дверь, оказывается снаружи; пружина возвращает дверь на место, гремит задвинутый из дежурки засов. Затем появляется следующий надзиратель и все повторяется.
Овчинников вышел во двор. Его взгляд остановился на могучих воротах, схваченных железными скобами, на высоченных каменных стенах, на вышках с часовыми.
— Товарищ командир. — За спиной Овчинникова стоял озабоченный Распутин. — Я насчет могилы товарища Ямщикова… Воевали вместе… Памятник бы установить…
— А я при чем? — изумился Овчинников. — Я в глаза твоего Ямщикова не видел.
— Так вы ж заместо его присланы! — в отчаянии воскликнул Распутин. — Важин — «не положено», Камчатов — «не положено». К кому же теперь?
— Не до памятников. Другие заботы. Извини. Овчинников направился в помещение канцелярии.
Здесь из угла в угол расхаживал хмурый Камчатов.
— Не раздевать же каждого из-за шрама этого, — виновато говорил ему Важин. — В бане не все помылись, каждая камера отдельно, очередь…
— Очередь! — огрызнулся Камчатов. — Сутками мой!
— Может быть, Овчинников давно в Харбине папиросами торгует, — вступился за Бажина Овчинников.
— Защитничек! — взвился Камчатов. — Нет, чтоб помочь!
— Как я помогу?