— Все к бою! — скомандовал Михаил. — Мы должны атаковать внезапно и решительно. Они не знают, сколько нас. Чем смелее атакуем, тем больше шансов остаться в живых. Георгадзе, открыть ворота! Я пойду первым.
Черный взвел затвор автомата, приготовил гранату, резким движением выдернул предохранительную чеку. Жалобно заскрипели ржавые петли. Двери распахнулись. В сарай ворвался солнечный свет. Михаил швырнул гранату. Почти одновременно со взрывом прозвучал его властный голос:
— Вперед!
Строча из автомата, Данильченко выскочил на поляну. За ним устремились партизаны. В лесу не досчитались двух товарищей. Не каждому суждено было остаться в живых.
И все-таки, несмотря на неудачи, группа Михаила Данильченко выполнила задание и подобрала несколько площадок для приема самолета.
К встрече самолета готовились особенно тщательно. Мы с нетерпением ждали посланцев Большой земли. Мысль о самолете радовала нас и тревожила. Радовала возможность получить от родных весточку, почитать свежие газеты; тревожило то, что май выдался на редкость дождливым. Проливные дожди замучили партизан. Одежда набухла и стала тяжелой, обувь просто-напросто развалилась. Мы кое-как обсушивались у костров, но часто разводить их не могли, так как немецкая авиация следила за нашим районом.
Нас беспокоила площадка для приема самолета. Она находилась всего в семи километрах от города Устшики-Дольне. Для безопасности выставили дозоры и заминировали дороги.
В условленное время над лесом появился самолет.
— Зажигай костры! — скомандовал Иван Царенко.
Александр Георгадзе бросился к куче хвороста. На ходу достал из кармана зажигалку, снял колпачок. Чиркнул раз, второй, третий. Отсырела! В небе нарастал шум моторов. Самолет прошел над лесом, а партизаны так и не смогли зажечь сигнальных огней.
— Давай костры! Костры! — надрывался голос Царенко.
А в ответ слышалось одно:
— Дрова отсырели.
Вот так история вышла! Над нами кружил такой долгожданный самолет, а мы ничего не могли поделать.
Летчики, уверенные в том, что точно вышли в заданный район, развернули самолет над местом нахождения отряда. А тут мелкий, густой дождь как назло перешел в ливень. Тысячи струй с остервенением хлестали по нашим лицам. Ручьи превращали землю в болото. Летчики несколько раз включали и выключали мощный прожектор. Размытое пятно света скользило по верхушкам елей: где же вы, партизаны?
Остались считанные секунды: вот-вот пронесется самолет над головами в последний раз и больше уже не появится.
— Снимай нательные рубашки!
Приказ Ивана Царенко все выполнили мгновенно. Огонь жадно пожирал сухую ткань, обжигал руки бойцов, но никто этого не замечал — все смотрели в небо.
Самолет, ревя могучими моторами, пронесся над партизанами.
— Прыгнули! Прыгнули! — зазвучали голоса. — Смотрите, раскрылись купола.
Через несколько минут спустились парашютисты. Белое полотнище накрыло Ивана Царенко. Он помог десантнику погасить купол. На поляне послышались радостные приветствия.
Партизаны сняли с деревьев два парашютно-десантных мешка, погрузили их на повозку. В путь! До лагеря десять километров, пройти их надо быстро и незаметно для врага.
Утром мне представились молодые подтянутые минеры.
Старшим был комсомолец Владимир Никитович Павленко. Двадцатидвухлетний старшина выглядел молодцевато, говорил не спеша, казалось, взвешивал каждое слово. Вместе с ним прилетел и радист Дмитрий Платонов. Я вскрыл пакет и прочитал:
«Вместе со специально подготовленными радистами в отряд под вашу персональную ответственность направляются совершенно секретные мины. Их следует использовать для удара по объектам, находящимся в районе Жешува, или по другим целям, имеющим к ним отношение».
ТОСы — так назывались новые мины — срабатывали только после команды, поданной радиопередающим устройством. О секретах оружия знали прибывшие к нам минеры, я и комиссар отряда. Полученные мины тщательно охранялись. Во время перехода их везли на лошадях, завернув в парашютный шелк и брезент. Каждый ТОС ставился на боевой радиовзвод. На стоянке хорошо замаскировывали ТОСы на деревьях. Любая попытка снять их без предварительного радиоразминирования вызывала взрыв.
Вскоре я получил от Шлензака важное донесение. Он писал:
