– Поздно, – согласился со вздохом горный инспектор. – В милиций говорят: будем искать. Сказать легко. Теперь он – как иголка в стогу сена.
– У них, Иван Александрович, определенные методы, в уголовном розыске.
– Методы! Фотокарточки мне показали. Пятилетней давности. Одна посвежее, – видимо, с паспорта, так и на той сам на себя не похож.
– Без этого обойдутся. Словесный портрет. А потом – старые связи, знакомства…
– За три года, что он у Раменкова работал, все его связи, знаете, куда упрятали?
– И он попадётся. Говорят, сколько веревочке ни виться…
Расплатившись, Иван Александрович заторопил Костю:
– Пора двигаться.
Их уже ожидали.
– Приказание выполнено, – доложил Семён, отдавая Пряхину сдачу.
Иван Александрович удовлетворённо кивнул.
– Слава богу. Послезавтра будем в Москве. Посадка на Внуковском или в Шереметьево, не уточняли?
Все аэродромы похожи, как братья. Разве что один понаряднее другого. Но на всех – стандартные взлётные дорожки из тяжёлых бетонных плит, одинаковые посадочные трапы и деловитые девушки-контролеры, тоже чем-то похожие одна на другую.
Усевшись в кресло, Пряхин блаженно сощурился и сказал:
– Уфф! Повезло, знаете, с билетами. Иной раз такое бывает!..
Костя считал, что ему не повезло, – Люда заняла место возле Ивана Александровича. С Костей её разделял проход между креслами. Всякие объяснения приходилось исключить.
Заглядывая вперёд, он решил хотя бы подготовить Семёна, чтобы после пересадки в Иркутске тот не вздумал мешать ему поговорить с девушкой.
– Понимаешь, обидно даже: чего она дуется на меня? Кажется, ничем не обидел. Думал, что в самолете поговорим, и я выясню, в чём дело. Так Иван Александрович рядом плюхнулся…
– Во-первых, – невольно улыбнулся Семён, – если уж говорить правду, так это Люда плюхнулась возле Ивана Александровича. Да и не дуется она вовсе. Мне кажется, просто не любит, когда перед ней рассыпаются.
– Ты это насчёт чего?
– Насчёт твоих цезаревских замашек: пришел, увидел, победил.
– Глупости порешь! – обиделся Костя. – Не такая девушка; я и не думал даже. А ты, я вижу, не в меру горячо за неё вступаешься. Спроста ли?
– Как тебе сказать…
Костя нахмурился, поджал губы.
– Всё ясно. Можешь не объяснять дальше. Только, по-моему, Семён, это не по-товарищески.
– Что?
– Сам знаешь.
Конечно, Семён знал – что. Не знал только, почему не по-товарищески. И он – вполголоса, чтобы не привлекать внимания соседей – спросил приятеля:
– Значит, если тебе и мне понравилась одна девушка, я должен промолчать о своем чувстве? Отказаться от него, да? Это было бы по-товарищески, по-твоему? Но почему именно я, Костя? А?
Моргунов на мгновение смешался, сказал не совсем уверенно:
– Пойми, что она нравится мне серьёзно.
– Не понимаю, как человек может нравиться несерьёзно.
Костя отвернулся и замолчал. Пожалуй, долголетняя дружба начала давать трещину, – решил Семён Гостинцев. Он тоже примолк, впервые задумавшись о том, что дружбу, как и металл, следует иногда проверять на разрыв. Грош ей цена, дружбе, если она легко рвётся.
Но молчание длилось недолго. Словно ненароком, Костя несколько раз искоса поглядывал на Семёна, вертелся, будто удобнее устраиваясь в кресле. Семёну даже захотелось спросить, как спрашивала когда-то мать в таких случаях: не сидит ли тот, часом, на шиле? Но заговорил не он, а Костя:
– По-твоему выходит, что если два друга любят одну девушку, надо разыграть чувство на спичках? Как тогда – помнишь? – кому с кем идти? Тебе не смешно?
– Смешно, что тебе могла прийти в голову подобная глупость. И обидно, что ты хочешь свалить её на меня: «по-твоему!»… Это не по-моему, Костя!
– А ты что предложишь? Американскую дуэль, что ли?
– Предложу вспомнить, где и когда мы живём. Это во-первых. А во-вторых, – не забывай, что наши идиотские разговоры ничего не решают. Догадываешься, кто может решать? А?
Моргунов достал папиросу, постучал мундштуком в подлокотник. Но Семен показал на табличку «Курить воспрещается».
– Видишь?
Вздохнув и обиженно посмотрев на Семёна, словно тот был повинен в запрещении, Костя запихал папиросу в пепельницу. Он сознавал правоту друга, не мог не согласиться с ним и в то же время не хотел соглашаться. Семену хорошо играть в благородство – за столько дней успел, конечно, пустить девушке пыль в глаза. На него время поработало. Небось, не так рассуждал бы, доведись не ему, а Косте получить тогда в спутницы Люду. Если уж говорить о настоящей дружбе, следует уравнять шансы в этой игре, а не так вот – чтобы Косте Моргунову брать старт, когда за спиной Семёна Гостинцева добрая половина дистанции. Игра должна быть честной, чёрт побери…
Он посмотрел туда, где сидели Люда и горный инспектор. За высокими спинками кресел их не было видно. Но Костя легко воскресил в памяти лицо девушки, горестно сдвинутые брови и синие, широко расставленные глаза.
– Конечно, все это не игра, Семён, – осуждающе сказал он, поворачиваясь к Гостинцеву и отвечая на собственные мысли. – Мы с тобой не стометровку бежим, чтобы стараться первому оборвать ленточку, я же понимаю. Но не получается у меня философского спокойствия, и все тут!
