Потом они на какое-то время залипли на вечерних новостях, в которых сообщалось о тщетных поисках следов рейса МН-370 Малайзийских авиалиний. Показывали лица родственников, поисковые корабли в штормовых волнах, показывали лысого эксперта, который рассматривал разные возможности: пожар на борту, угон самолёта, отказ двигателей. С озабоченным видом он напомнил о том, что через несколько дней иссякнет электропитание бортового самописца. Тем не менее, исключено, чтобы самолёт бесследно исчез, в наше-то время, с нашими техническими средствами, спутниками, поисковой авиацией. Однажды будут найдены обломки, это неизбежно. Потом показали мать девятнадцатилетнего Поурия Ноур Мохаммада Мехрдада, одного из двоих иранцев, проникших на борт с поддельными паспортами. Да, её сын нарушил закон, и это несправедливо, но единственное, чего он хотел, это будущее в Европе, жизнь в условиях свободы. Она, мать, как и все остальные родственники и близкие двухсот тридцати девяти без вести пропавших душ, больна от тревоги, и она тоже имеет право знать, что произошло с её сыном. Но никто о ней не беспокоится, никто ей не позвонил ни из правительства Малайзии, ни из авиакомпании. С этой жалобой её оставили, сменив континент, и к любящей паре примкнула персона, которую представили как нового важного человека в Крыму. С автоматчиками в качестве личной охраны, с перекрытием улицы на окраине Симферополя, и тут Вера попросила Макса выключить телевизор, что он и сделал тут же. Он потянулся и зевнул, они допили шампанское, оно уже выдохлось и согрелось, потом выключили свет, прильнули друг к другу и лежали как две ложки, счастливые и защищённые.
Я не могу сказать, что с ними стало потом, достаточно ли сильной была их любовь, чтобы выдержать те упрёки и обвинения, которыми Вера осыпала себя после того, как прослушала в бюро сообщения на автоответчике, с нарастающим отчаянием в голосе Филипа. Здраво рассуждая, на ней не было вины в его участи, но совесть не верит аргументам рассудка. Та половина дня, которую она провела в объятиях своего возлюбленного, не окупала в её глазах того, что явилось потом и лишило её покоя на все те дни, что ей ещё остались. Будь у неё выбор, она бы не колеблясь пожертвовала теми часами с Максом. Вера считала себя надёжной женщиной, на которую можно положиться. Лишь однажды она поддалась соблазну и пошла на поводу у мгновения. Кому можно предъявить счёт за ту несправедливость, что именно в тот самый день ей следовало оставаться на рабочем месте до конца? Ей не на кого было свалить эту вину. Чтобы оправдать себя, она станет упрекать Макса, и даже если удержит эти упрёки при себе, всё равно втайне, про себя она будет клясть его беспечность, его похотливость, его невежество. Однако как бы ни хотелось ей презирать его, в конечном счёте вся вина возвращалась к ней. Она позволила себе связаться с мужчиной, который не поднялся выше техника-смотрителя зданий, с которым она всего лишь делила свободное время, с дешёвой бутылкой шипучего вина и с его ещё более дешёвой обидой. Такова была ей вся цена. Могли ли Вера простить себя? Хотелось бы мне надеяться, что в этой истории найдётся хотя бы толика утешения, но если быть честным, я не верю, что у Веры достанет на это сил. Она была чувствительной особой, и та рана, которая открылась, когда она в тот мартовский день стояла в бюро и растерянно слушала новости, те новости, которые были адресованы именно ей и никому другому, чтобы спасти Филипа, эта рана останется при ней, даже если поверить, что она научилась с этим жить или что ей была дарована хотя бы милость забвения, и большинство своих оставшихся дней она провела, не мучаясь.
