— Пропаганда ихъ безвредна, нежданно отвѣтила вмѣсто этого отвѣта дѣвушка, — и сами они это теперь видятъ. Народъ не принималъ ихъ и выдавалъ властямъ.
Не то печальная, не то ироническая улыбка пробѣжала по лицу ея собесѣдника:
— А властямъ въ свою очередь надлежало возмутителей отпустить на всѣ четыре стороны, дабы народъ зналъ, что то, что онъ извѣка, вмѣстѣ со своими правителями, разумѣлъ дѣломъ преступнымъ, правители эти теперь считаютъ безвредною шалостью, что они слишкомъ гуманны и либеральны стали, подчеркнулъ онъ, — что-бъ осмѣлиться мыслить и поступать такъ же безхитростно и здраво, какъ онъ, какъ этотъ народъ?… Вѣдь такъ это выходитъ по вашему Настасья Дми…
Онъ не успѣлъ договорить. Двери изъ его библіотеки шумно распахнулись настежъ и изъ нихъ вылетѣла молодая дѣвушка со шлейфомъ амазонки, перекинутымъ на руку, и въ маленькой круглой мужской шляпѣ, тутъ же слетѣвшей наземь съ прелестной, будто выточенной головки въ порывистости движенія, съ которою она кинулась въ Борису Васильевичу:
— Папа, голубчикъ, ты вернулся, какъ я счастлива! лепетала она низкимъ груднымъ голосомъ, охватывая шею отца обѣими руками и звонко, на всю комнату, цѣлуя его въ обѣ щеки: — мы только-что во дворъ вскакали, со Скоробогатовымъ, а Анфиса Дмитріевна мнѣ изъ флигеля въ окошко кричитъ: "генералъ пріѣхалъ!"… Я сейчасъ поняла почему — и прямо помчалась въ твоему крыльцу… Et me voilà! расхохоталась она, раскидывая руки врознь: — тебя напугала телеграмма maman, да? Она отправила ее безъ меня, я бы никогда не допустила…
— Ты не видишь, что у меня гости, Маша? прервалъ онъ ее съ улыбкой, словно солнечнымъ лучомъ озарившею ему все лицо, поворачивая ее за плечо лицомъ въ Настасьѣ Дмитріевнѣ, глядѣвшей въ свою очередь со своего мѣста на дѣвушку глазами, полными невольнаго восхищенія.
Она была въ самомъ дѣлѣ очаровательна. Высокая, широкоплечая и тонкая, бѣлокурая какъ былъ отецъ, съ болѣе яркимъ, чѣмъ у него, золотистымъ оттѣнкомъ цѣлаго лѣса волосъ, двумя толсто-сплетенными косами падавшихъ у нея до колѣнъ, съ темными, какъ у матери, глазами и бровями, она была свѣжа какъ майская роза и здорова какъ горный воздухъ… Ей еще четырехъ месяцевъ не хватало до полныхъ шестнадцати лѣтъ, но она была развита физически какъ восемнадцатилѣтняя особа и уже года полтора носила длинныя платья по настоянію отца, находившаго "смѣшнымъ, ridicule", говорилъ онъ, — "одѣвать ее ребенкомъ, когда она успѣла на полголовы перерости мать", и къ нѣкоторому неудовольствію Александры Павловны, вѣрной старымъ традиціямъ, которую покойная Марья Яковлевна Лукоянова одѣвала въ коротенькія юпочки и панталончики до шестнадцатилѣтняго возраста невступно.
— Ахъ, Боже мой, mademoiselle Буйно… Настасья Дмитріевна, вспомнила она, быстро подбѣгая въ гостьѣ съ протянутою рукой, — какъ я васъ давно не видала!..
— Давно! конфузливо улыбаясь, отвѣтила та, пожимая ея пальцы;- я бы васъ не узнала, вы такъ выросли… и волосы совсѣмъ будто другаго оттѣнка стали: они у васъ теперь цвѣта спѣлаго колоса…
Троекуровъ утвердительно закивалъ:
— Blonde comme les blés, промолвилъ онъ смѣясь.
"Que je l'adore et qu'elle est blonde"… — Чистыми, звучными контральтовыми нотами залилась вдругъ во всю грудь Маша… И тутъ же, покраснѣвъ по самые глаза, съ заблиставшими мгновенно на рѣсницахъ росинками слезъ, схватила обѣ руки гостьи, прижала ихъ къ себѣ…
— Простите, простите! воскликнула она:- вы въ траурѣ… я знаю, у васъ умеръ отецъ, а я, сумасшедшая…
Она также мгновенно опустилась, уронила себя въ сосѣднее кресло и закрыла себѣ ладонями лицо.
Настасью Дмитріевну это ужасно тронуло. Въ этомъ домѣ, о которомъ еще такъ недавно она съ такою желчью отзывалась доктору Ѳирсову, она чувствовала себя теперь какъ бы охваченною нежданно цѣлою атмосферой искренняго благоволенія и участія къ ней… Она невольнымъ движеніемъ нагнулась къ дѣвушкѣ, притронулась къ ея локтю…
Та откинула руки, повернулась къ ней вся прямо:
— Поцѣлуйте меня, чтобы доказать, что вы на меня не сердитесь!..
И сама горячо прижалась къ ея изможденному лицу своими свѣжими губами…
— Настасья Дмитріевна, я увѣренъ, не сердится на тебя, потому что уже успѣла узнать тебя насквозь, сказалъ ей отецъ, продолжая счастливо улыбаться: — coeur d'or et tête folle.
— Да, maman меня за это всегда пилитъ, за мои extravagances, жалобно проговорила Маша по адресу Настасьи Дмитріевны.
Та не могла оторваться глазами отъ нея:
— Вы катались верхомъ? спросила она ее.
— То-есть, какъ "катались"? возразила дѣвушка какъ бы чуть-чуть обиженно, — я по дѣлу ѣздила.
— Куда? сказалъ Троекуровъ. И по тому вопроса гостья поняла, что онъ совершенно серіозно относился къ сказанному дочерью.
