Там, за стенами, знали это. И прекрасно понимали, что произойдет, если между восставшими бессмертными гладиаторами и упрямым Советом Порченых жрецов не будет достигнуто соглашения… Не спасут тогда город ни Пауки со своими сетями и веревками, ни гвардия, сверкающая золотом шлемов, ни…
И тем не менее Паучья центурия окружила казармы, рассыпавшись в полной боевой готовности, и центурион Анхиз с забинтованной головой и бледным, несмотря на жару, лицом стоял напротив ворот, замерев в сосредоточенной неподвижности.
Он ждал. Ждали Пауки. Ждали притаившиеся в переулках гвардейцы. Ждал весь Согд.
Город ждал — а во дворце Порченых жрецов уже который день шли переговоры…
Собственно, эта гнетущая атмосфера неопределенности висела над Согдом уже вторую неделю, и все это время Пауки, сменяя друг друга, дежурили вокруг казарм, молча пропуская некоторых из бесов, поодиночке выходящих в город. И провизию в казармы поставляли исправно — причем куда лучшего качества, чем обычно. А бесы маялись от безделья и неизвестности, и несколько раз порывались уже идти на улицы — «устроить им всеобщую Реализацию», — и каждый раз Кастору и еще двум-трем гладиаторам с трудом удавалось остановить озверевшую Вечность.
Кастор, самый старый из бесов, надломленный, вечно сонный старик Кастор с телом юного атлета — он вдруг снова ожил! Словно слетела с его могучих плеч тяжесть бессмысленных веков; и не сквозила больше в глазах Кастора серая пустота Безвременья. Казалось, он успевает повсюду, находясь одновременно в десятке мест, успокаивая крикунов, распределяя продукты, проверяя посты…
Кастор знал, что делать. Надо было ждать. Как ни смешно для бессмертного тянуть время, но… К тому же это было опасно — кипящий котел под названием «казармы» готов был взорваться в любую минуту, затопив Согд яростью и безумием, — но Кастор чувствовал, что Порченые не выдержат первыми.
И жрецы не выдержали. Волны злобы и страстного желания убивать перехлестывали через стены казарм, и бледные Пауки крепче сжимали свои снасти — но не уходили; и пятились в переулках гвардейцы, и роптали на площадях трясущиеся горожане… дескать, Право — Правом, но ведь если ЭТИ вырвутся — все, конец…
Порченые поняли. Если не бесы — свободные граждане не выдержат напряжения и штурмом возьмут дворец.
Нет, они не боялись смерти. Они даже жизни не боялись — ни тех, коротких жизней, шумящих на площади; ни той, бесконечной жизни, что ждала в восставших казармах… Но жрецы знали, что будет потом — хаос, кровь, конец с таким трудом поддерживаемой цивилизации…
Последним доводом послужили сведения с северо-западной границы. Армия Калорры неожиданно вторглась в пределы Согдийской империи, захватывая копи и рудники и быстро продвигаясь вперед.
Времени на раздумья больше не оставалось.
И к концу недели Медонт Гуриец, Отец Свободных, Порченый жрец пятого поколения, постучался в ворота гладиаторских казарм.
Бес Кастор дождался своего часа.
…Переговоры вновь затягивались. Порченые, несмотря на нараставшее волнение за окнами, которое ощущалось почти физически, старались сохранить лицо и на уступки шли неохотно, со множеством оговорок, пытаясь хоть как-то спасти устанавливавшийся веками и такой привычный порядок.
Так было все хорошо… Вот смертные люди, свободные граждане с их неотъемлемым Правом на смерть, вот Совет Порченых жрецов — элита и мозг общества; вот бесы, не способные даже умереть — пыль рудничная, грязь манежная… вот Пустотники, с которых все и началось, демоны в человеческом обличье, — но незаменимые для контроля над бессмертными… и вот на тебе…
Сидевший в углу Пустотник участия в переговорах не принимал, только молча наблюдал за всем этим действом, время от времени расплываясь в широкой плотоядной ухмылке. Чему он радовался, и радовался ли он вообще, — этого никто понять не мог.
Кастор внимательно выслушивал доводы надменных оппонентов, изредка вежливо, но твердо возражал, а потом потребовал перо и бумагу.
И пока продолжал говорить сгорбленный и высохший Брат Ушедших, Эвпид из Зама, — Кастор писал. К концу речи Эвпида бес отложил перо и встал:
— Вот наши требования…
Бес говорил тихо и внятно, и голос его был отчетливо слышен каждому, разносясь в наступившей вдруг тишине.
— Мы не просим многого, хотя могли бы. Вечность приучила нас к сдержанности. Но если вы не подпишете — ворота казарм откроются. Читайте — и подписывайте.
…Они читали молча, иногда с трудом разбирая почерк бессмертного, — и лишь Ктерий Бротолойгос, Отец Вещей, тихо шептал текст ультиматума на ухо сидевшему во главе стола неестественно прямому человеку с впалыми глазами. Это был Мердис Фреод, Пастырь Греха. Он был слеп. От рождения. Как и все Пастыри Греха до него.
Потом, когда чтение закончилось, и отзвучал тихий шепот Бротолойгоса, над столом воцарилось молчание. Новое молчание. Выжидающее.
Кастор и два сопровождающих беса безмятежно поглядывали по сторонам. Им некуда было спешить. Время работало на них — у людей же его почти не оставалось.
Первым нарушил молчание Архелай Тисский, Отец Строений:
