Предлагалось многое и разнообразное. А я все никак не мог понять: почему они не пытаются получить ответы на свои вопросы у меня, вместо того чтобы долго и безуспешно спорить? Правда, пока они препирались, я успел сообразить, что говорят кочевники на одном из знакомых мне наречий племен Бану, только произношение оставляло желать лучшего: или время, или всеобщее возбуждение сделали свое дело. А некоторые выражения были мне совершенно неизвестны, и, кажется, к счастью…
Я лежал, слушал и привыкал. Нет, богом меня явно не считали. И не надо. Лишь бы им сгоряча не пришло в голову меня казнить. Или попытать для разнообразия. Думаю, в этом случае всех ждало сильное разочарование. Для роли казнимого я, со своим Моментом Иллюзии, присущим всякому бесу, никак не годился. А так — сколько их было, судеб, масок, тех, которые Я…
Наконец старейшины (вожди? жрецы?) устали от собственных воплей, так и не придя к единому мнению, и потребовали привести святотатца.
То бишь меня.
Суровый седовласый вождь в неприлично вытертом для патриарха халате внимательно осмотрел меня с ног до головы, неодобрительно поцокал языком и буркнул нечто нечленораздельное.
Догадаться было нетрудно. «Ты кто такой?» и еще одно слово. Короткое совсем… хорошо, хоть одно.
Мог бы и раньше спросить.
— Человек.
Ответ вызвал оживление окружающих.
— Как ты проник в храм Великого Отца племени Бану Ал-Райхан, Вечного Маарх-Харцелла?!
Ну не объяснять же им, как я туда попал на самом деле?! Или что я и есть Великий Отец Маарх… Карх — хх… ну и имечко! Не хочу быть богом. Хочу человеком. Пока получится.
— Не помню.
Не знаю, поверили ли мне, но бородатый доходяга с размалеванным лицом и в особо высоком тюрбане — я сразу окрестил его жрецом — засеменил к вождю и шепнул ему на ухо:
— Отец Маарх-Харцелл отнял память у осквернителя!…
Наверное, он решил, что Харцелл отнял у меня заодно и слух. Я не стал его разубеждать.
Вождь согласно кивнул.
— Ты не помнишь, кто ты и откуда? — Вопрос был больше похож на утверждение.
Мне не хотелось его разочаровывать. Как и жреца.
— Не помню. Ничего не помню.
— Даже как тебя зовут? — подозрительно спросил вождь.
— Не помню, — привычно повторил я, поскольку еще не успел придумать себе имя.
— Что ты умеешь делать?
— Не знаю. Может быть, руки вспомнят. Голова забыла.
Вождь нахмурился. Слишком умная фраза. Особенно для святотатца, чей разум помутил гневный Маарх…
— Его надо наказать, — упрямо заявил один из старейшин. Он мне сразу не понравился. — Давайте побьем его камнями.
— Он уже наказан, — презрительно бросил жрец, садясь на циновку. — Пусть живет. Он правильно сказал — руки вспомнят. А работа найдется.
Я посмотрел на грязных верблюдов и понял, что работа действительно найдется.
Вождь снова согласно кивнул. Похоже, здесь всем заправляет тощий жрец. Учтем…
— Хорошо. Пусть остается с детьми песков Карх-Руфи. Мы найдем для заново родившегося имя и дело.
…Почти год я растворялся в терпкой, хрустящей на зубах естественности Бану Ал-Райхан. Три пыльных зимних месяца в Мелхе, три жарких перегона между оазисами Сарз и Уфр, три долгих выпаса на северо-восточных пастбищах, где уже начиналась степь, запретная для гордых и наивных детей Карх-Руфи… Иногда у меня создавалось впечатление, что за счет природного барьера хребтов Ра-Муаз с одной стороны и одуряющей жары и безводья пустыни — с другой, племена Бану — которые еще оставались — словно выпали из общей картины мира и не спешили вернуться.
Изменчивые. Девятикратные, уведенные Чистыми Пустотниками горожане, ушедшие сами бесы и остальные Пустотники — все это было где-то далеко, за занавесом горизонта, и легко тонуло в неизвестности и безразличии.
Пожалуй, я был счастлив. Я искал имя и дело, я искал того, который Буду Я, или хотя бы того, кем Я Не Буду Никогда, и мои новоявленные соплеменники помогали мне — беззлобно и весело.
Я неумело доил верблюдиц и шарахался в сторону от злобных горбатых гигантов-наров, стриг косматых овец, путаясь в их курчавой шерсти; бил молотом по наковальне в перевозной кузнице Фаарджа, потерявшего левый глаз из-за случайной искры, и мои руки тоже были счастливы, потому что им не приходилось вспоминать прежние навыки…
Что мог бывший бес-гладиатор бывшей Согдийской империи? То же самое, что прекрасно умел Отец Маарх-Харцелл на фресках Мелхского храма…
Я умел убивать — и был рад забыть об этом. Пятиголовые змеи мне не попадались, так что некому было возрождать к жизни умершего некогда бессмертного Марцелла. Вместо него осталась статуя в храме с «бабочками» в каменных руках и неловкий чужак по имени Марх-Ри, что в приблизительном переводе значило «Ударенный Отцом».
В дословном варианте все звучало гораздо грубее, хотя и довольно смешно. Во всяком случае, с точки зрения Бану Ал-Райхан…
О небо, какими же мирными и безобидными были они, с их широкими ассегаями и устрашающей раскраской! Иногда я вспоминал все, что успел рассказать мне Пустотник Айрис перед уходом, и тогда мне становилось страшно. Чистый не мог обмануть меня.
Сумерки надвигались. Они подошли вплотную.
