— За что? — хрипло спросил Медонт и закашлялся. — За что вы ее? Ведь ребенок совсем…
— Этот ребенок, по моим сведениям, не хочет…
Пустотник приблизился к недвижному Отцу Свободных и шепнул ему на ухо пару слов.
— Если это правда… — Медонт отвернулся к окну, с трудом оторвавшись от прозрачного взгляда Даймона. — Если это правда, то вам такой образ мыслей должен казаться особо омерзительным.
Пустотник задумчиво почесал щеку своим когтем и внезапно осклабился, растянув рот до ушей. Медонт вдруг отчетливо представил, как его голова скрывается целиком в этом ухмыляющемся провале…
— Вряд ли, — доверительно сообщил Пустотник. — Постарайтесь понять меня правильно, дорогой Медонт, но я ее понимаю. Не оправдываю, не осуждаю — понимаю. Вполне…
— Ну еще бы. — Горло Гурийца заклокотало отголоском древней, тщательно скрываемой ненависти. — Еще бы… Ведь вы не человек!
Пустотник улыбнулся одной половиной лица, отчего улыбка получилась комической и страшной одновременно. И грустной. Очень грустной.
— Вы не правы, — тихо ответил Пустотник Даймон. — Я человек. Просто я больше, чем человек. Я еще и зверь. И как зверь, я ее понимаю тоже.
…Этой ночью у Марцелла был еще один приступ. Он начался перед самым рассветом, в комнату никто не входил, да и прошел припадок легко и без особых последствий. Волна захлестнула беса незаметно, почти ласково, и в ее расплескавшемся шорохе прозвучал обрывок странно знакомой фразы:
— Именем Зала Ржавой подписи…
А потом было лицо, и были слова:
— Уток, вышитых на ковре, можно показать другим. Но игла, которой их вышивали, бесследно ушла из вышивки…
И еще:
— Мицу-но кокоро… мудзе-кан, сэмпай…
И еще:
— Ведь некоторые не знают, что нам суждено здесь погибнуть. У тех же, кто знает это, сразу прекращаются ссоры.
— Ос, сихан, — сказал тот, которого будут звать Марцеллом.
И поклонился.
