…С каждым разом я уходил все глубже и дальше. Те, которые Я — Даймон называл их «перерождениями» — они ссорились, толкались, менялись местами, путая и себя, и меня… Я рождался, болел, дрался, жил, умирал — да, я умирал! — вместо одной, последней личности, отданной за бессмертие, во мне оживали многие, разные — мои… И кружась в их водовороте, я хватался за призывный спасительный шелест Зала Ржавой подписи, выныривал, набирал свежего воздуха и снова уходил в поиск. Все глубже и дальше.
Когда наконец я прорвался, то не сразу понял это. Железная коробка подскочила на ухабе — я сразу вспомнил, что коробку зовут «машина» — руль ударил меня в грудь, ломая ребра, впереди за стеклом мелькнул красный заборчик с изображением землекопа, закричал сидящий рядом мальчишка, и наступила темнота.
Так повторялось много раз. Я чувствовал, что где-то здесь, совсем рядом, есть другой вариант, где руль не крошит кости, где не кричит женщина на заднем сидении, где я успею войти в водителя, успею сказать, помочь… Но машина подпрыгивала на ухабе, и все повторялось снова.
— У тебя комплекс, — сказал однажды Даймон. — Ты слишком хочешь умереть. Собственно, это и делает тебя опасным для Некросферы, но подсознательно ты выбираешь только те варианты реальности своих перерождений, которые заканчиваются гибелью. Когда мы подобрали тебя на плоскогорье Ван-Тхонг…
И он замолчал.
— Знаю, — сказал я, и он вздрогнул. — Я был грязен, безумен, небрит, и в руке у меня была сабля. Я уже вспомнил, Даймон… А вы потом обнаружили тело учителя Ли с отрубленной головой и решили, что его убил я. Кстати, совершенно правильно решили…
— Я не хотел тебе этого говорить, — хрипло сказал Даймон. — Но раз ты сам…
— Я сам. Только Отшельники знают, что когда учитель решает уйти из жизни, то лучший друг или ученик помогает ему. Учитель Ли сделал себе харакири. А я помог ему уйти без мучений. Может быть, я и не был лучшим учеником, но уж во всяком случае — единственным. А теперь давай попробуем еще раз…
И мы попробовали.
Прискакал гонец, привез известия от Кастора об успешных переговорах с Порчеными и переменах в городе. «Потом», — сказал я.
Сообщили о прибытии в Мелх освобожденной лар Леды в сопровождении настороженной Зу Акилы и невесть откуда взявшегося Эль-Зеббии, сияющего и довольного. «Потом», — сказал я.
Передали записку от Фрасимеда. «Нет завтра и вчера — есть сегодня и сейчас».
— Здравствуй, Фрасимед, — сказал я. — Но — потом.
Мы рвались в Отросток. Впервые я понял, что означают жизни Отшельника. Нет, не жизни — жизнь… И железная коробка в седой глуши времен и миров наконец перестала подпрыгивать на ухабе. И мальчишка на сиденьи рядом с водителем болтал без умолку, и женщина сзади листала яркие блестящие страницы, и спал рядом с ней смуглый горбоносый мужчина, похожий на Кастора.
И наконец настал день, когда машина остановилась у красного заборчика с надписью «Объезд», помедлила и стала сворачивать на боковую дорогу. Зал Ржавой подписи возбужденно зашелестел у меня в мозгу, и я понял, почувствовал — вот оно!…
Мы вошли в Отросток.
А мы пошли — за так, за четвертак, за ради Бога,
В обход и напролом,
И просто пылью по лучу…
К каким порогам приведет дорога?
В какую пропасть напоследок прокричу?!
Не везет мне в смерти —
Повезет в любви!…
Из разреза растоптанной нами судьбы
Вырывается рев реактивных турбин…
…Серая лента шоссе весело неслась нам навстречу, солнце уверенно плавило асфальт, и ветер, врывавшийся в кабину через открытое ветровое стекло, был горячим, терпким, с привкусом пыли, дороги, пожухлых сосен у обочины, выгоревшего блекло-голубого неба… Отпуском пахло, братцы! Причем самым началом отпуска. Мотор нашего «жигуленка» ровно урчал, я мягко выворачивал руль на поворотах, и вообще все вокруг было до неправдоподобности замечательным.
