Он как раз тащил что-то из сумки. Обернулся ко мне.
– Ну?
– Как по-твоему…
Я уже раскаивалась, что подняла тему.
– Что по-моему?
Я сделала глубокий вдох.
– Как по-твоему, я хорошенькая?
Реакция брата была нелепой, неописуемой. На его лице разом отразились шок, недоумение и смущение.
А потом он расхохотался. Громко. Безудержно. Неуместно.
Я помертвела.
– Боже. Забудь. Не надо было спрашивать. Какая же я дура.
Я пошла прочь из студии. Была на полпути к дверям, когда Навид, нарочито шаркая ногами, приблизился ко мне.
– Да подожди ты. Извини…
– Проехали, – бросила я, красная до корней волос.
Биджан, Карлос и Джакоби стояли совсем рядом. Не хватало, чтоб услышали! Напрасно я делала брату страшные глаза – он не внимал.
– Навид, я не хочу об этом говорить. Забудь, что я вообще спрашивала, о’кей?
– Ты не поняла. Я просто не ожидал такого, вот и все. От тебя не ожидал.
– Чего ты не ожидал? – встрял Биджан.
Хоть бы мне сквозь землю провалиться!
– Ничего, – отмахнулась я и снова сверкнула глазами на брата. – Верно, Навид?
Брат оглядел всех троих и вздохнул.
– Ширин интересуется, хорошенькая она или нет. Только, – он посмотрел на меня, – я не хочу отвечать. Такие вопросы братьям не задают. Вот что, Ширин, спроси лучше ребят.
– Господи! – выдохнула я.
Убить его мало, этого Навида. Честное слово, голыми руками задушила бы.
Но я только выкрикнула:
– Ты что, больной?!
– По-моему, хорошенькая, – вдруг выдал Карлос. Он перешнуровывал кеды, на меня даже не глядел. С такой же интонацией мог бы погоду обсуждать.
Я уставилась на него, потрясенная.
– То есть вообще-то ты людей отпугиваешь. А так – вполне. Вполне ничего. – Карлос пожал плечами.
Я нахмурилась.
– Я людей отпугиваю?
Карлос молча кивнул. Взгляда от шнурков он так и не поднял.
– А ты, Биджан, тоже так считаешь?
– Ну да. – Биджан сморщил лоб, словно его спрашивали об очевидных вещах. – Конечно, отпугиваешь.
Я попятилась.
– Да с чего вы взяли? Вы что, серьезно?
Все дружно кивнули. Навид в том числе.
– Но ты все равно красивая, – добавил Биджан. – Если тебе от этого легче.
У меня челюсть отвисла.
– То красивая, то отпугиваю. Объясните уже.
Они стали пожимать плечами.
– Тебя злюкой считают, – наконец признался Навид.
– Да кто, кто считает? Куча придурков? – взорвалась я.
– Вот видишь? В этом твоя проблема, – пояснил Навид.
– Моя проблема? Каждый день меня изводят всякие выродки, а я радоваться должна?!
– Не должна, – заговорил Джакоби. Тон меня потряс. Джакоби стал вдруг совершенно серьезен. – Просто по-твоему выходит, что выродки – буквально все. Без исключения.
– Так и есть.
Джакоби покачал головой.
– Слушай, я знаю, каково оно – психовать без передышки. Правда знаю. Тебе нелегко приходится, с этим не поспоришь. Но так нельзя, Ширин. Может плохо кончиться. Я на себе испытал. Злоба – она не обидчиков – она тебя убивает.
И тут я посмотрела на него. Нет, не так, как раньше. Я постаралась
Ни за родителями, ни даже за братом я такого не замечала.
Мне будто грудь пронзили. Мучительно и остро захотелось плакать.
– Постарайся быть счастливой, – посоветовал Джакоби. – Этим любого выродка наповал сразишь.
Весь день переваривала слова Джакоби.
Размышляла, пока шла домой, пока мылась в душе, пока ужинала. Размышляла после ужина, сидя в наушниках за письменным столом и глядя в стену.
Потом встала, заперла дверь – и продолжила размышления. Отвлеклась узнать, который час. Оказалось, десятый. В доме все затихло. Самое приятное время – родители не сразу придут, чтобы заставить ложиться спать. Потому что сейчас они совершают вечернюю молитву, и я, по их представлениям, занята тем же. Следовательно, мешать мне нельзя. На самом деле я сидела в постели с дневником на коленях.
Передо мной белела чистая страница. В голове шла напряженная работа.
Впервые я задумалась: может, я действительно неправа? В смысле, тотально неправа? Может, гнев, моим попустительством, скрыл от меня все хорошее, что есть в жизни? Или даже так: я настолько боялась превратиться в стереотипную хиджаби, что сама стереотипизирую окружающих?
Мысли перекинулись на Оушена.
Он чего только не делает, думала я, чтобы мне понравиться, но почему-то его усилия меня только злят и смущают. Я отталкиваю Оушена, потому что боюсь даже минимального сближения с человеком, который однажды причинит мне боль (что причинит – я не сомневалась). Я никому не доверяю. Вообще никому. Предыдущие проявления жестокости истончили мою кожу, и теперь даже пустяковая обида оставляет шрамик. Например, кассир в продуктовом магазине посмотрит косо, а переживаний – на целый день. Я извожу себя подозрениями: почему женщина так груба?
Когда все люди, без исключения, успели превратиться в монстров?
