Одри уходит спать, а Риса устраивается в удобной нише, которую сама себе оборудовала в кладовке; Одри снабдила её матрасом, подушкой и пуховым одеялом. Женщина предлагала Рисе устроиться у неё в квартире, и даже одна из её сотрудниц, такая же добрая и порядочная, как Одри, приглашала девушку пожить у неё, но Риса не хочет злоупотреблять их радушием.
В ту ночь ей опять снится холодная, безучастная множественность. Она играет пьесу Баха – слишком быстро, да и рояль безнадёжно расстроен. Прямо напротив неё бесчисленными рядами, словно призы на полках, выстраиваются ряды лиц. Смертельно бледные. Лишённые тел. Живые и одновременно неживые. Они открывают рты, но ничего не говорят. Они бы протянули к ней руки – но протягивать нечего, рук нет. Риса не знает, чего ей от них ждать – добра или зла; она ощущает лишь исходящую от них страстную потребность, и самый глубокий ужас этого сна заключается в том, что она не может понять, чего они с таким отчаянием требуют от неё.
Когда она выныривает из кошмара, её пальцы с новыми блестящими ногтями стучат по одеялу, стремясь доиграть пьесу. Риса включает свет и оставляет его до утра. Она закрывает глаза, и на её сетчатке по-прежнему горят те лица. Да разве это вообще возможно – остаточное изображение сна? Риса никак не может прогнать чувство, что она видела эти лица раньше, причём не во сне. Это что-то реальное, что-то осязаемое, но она не знает, что это и откуда. Но чем бы оно ни было, девушка надеется, что никогда не увидит этого – не увидит
Надо же такому случиться! Утром, через пять минут после открытия, в салон входят два инспектора, и сердце Рисы почти останавливается. Одри уже здесь, но никто из сотрудниц ещё не пришёл. Сбежать? Нет, из этого ничего хорошего не выйдет, поэтому Риса завешивает лицо волосами и поворачивается к копам спиной, прикидываясь, будто убирается на одном из косметических столиков.
– Открыто? – спрашивает один коп.
– Открыто, – отзывается Одри. – Чем могу служить, офицер?
– Сегодня день рождения моего партнёра. Я хочу сделать ей подарок – преобразите-ка её.
Вот теперь Риса отваживается взглянуть на посетителей. Точно, один из них – женщина. Копы не обращают на девушку внимания.
– Может, вам лучше вернуться, когда придут мои стилисты?
Мужчина мотает головой:
– Смена начинается через час. Некогда ждать.
– Ну что ж, тогда приступим. – Одри подходит к Рисе и говорит вполголоса: – Вот тебе деньги, пойди купи пончиков. Выйди через заднюю дверь и не возвращайся, пока эта парочка не уберётся.
– Нет, – неожиданно для себя самой выпаливает вдруг Риса. – Я хочу помыть ей голову.
Хотя клиентка не из обычных великосветских любительниц собак, требовательности у неё не меньше.
– Прибамбасов мне не нужно, – говорит она. – Чем проще, тем лучше.
– Как скажете.
Риса покрывает её пелериной и укладывает затылок клиентки на раковину. Включаем водичку – вот так, погорячее…
– Мне бы хотелось лично поблагодарить вас, – произносит Риса, – за то, что очищаете наши улицы от плохих девчонок и мальчишек.
– Угу, – мычит инспекторша. – Очищаем, очищаем. Риса бросает взгляд в комнату ожидания – второй полицейский сидит, углубившись в какой-то журнал. Одри нервно посматривает на свою помощницу, гадая, что та затевает. Инспекторша с запрокинутой головой полностью во власти Рисы, и девушка ощущает себя маньяком-парикмахером, готовым полоснуть клиентку бритвой по шее и запечь её в пирожки. Однако ограничивается лишь тем, что капает шампунем в уголки её закрытых глаз.
– Ой! Жжёт!
– Прошу прощения. Только не открывайте глаза – и всё пройдёт.
Риса смывает шампунь такой горячей водой, что сама едва может её выдержать, но клиентка не жалуется.
– Ну как, поймали вчера какого-нибудь беглеца?
– Вообще-то да. Обычно мы просто патрулируем изолятор для разобранных, но один из них сбежал как раз на нашей вахте. Ну да мы его, голубчика, взяли. Транкировали с пятидесяти футов.
– Ух ты, как же это, должно быть… увлекательно, – цедит Риса, раздумывая, не придушить ли клиентку. Вместо этого она, смыв шампунь, берёт сильно концентрированный обесцвечивающий раствор и ляпает его как попало на тёмные волосы инспекторши. Тут вмешивается Одри – на мгновение позже, чем следовало бы:
– Дарлин! Что ты творишь?!
«Дарлин» – это салонный псевдоним Рисы. Имя не в её вкусе, но главное, что оно служит своим целям.
– А что? – невинно отзывается она. – Всего лишь наношу бальзам.
– Это не бальзам!
– Ой.
Инспекторша пытается открыть глаза, но их всё ещё сильно жжёт.
– «Ой»? В каком смысле «ой»?!
– Ничего, всё в порядке, – уверяет её Одри. – Давайте, теперь я вами займусь.
Риса сдёргивает с рук перчатки и бросает их в мусорное ведро.
– Схожу-ка я лучше за пончиками.
И она исчезает за дверью в тот самый момент, когда клиентка начинает причитать, как сильно у неё жжёт кожу на голове.
– О чём ты только думала?!
Риса не пытается оправдаться, зная, что Одри этого и не ждёт. Её вопрос – скорее материнский упрёк, и Риса благодарна ей за него.
– Я думала, что настало время мне уйти.
