Безголовое дитё полностью

— Ерунда какая-то. Я же вижу, что гланды были и удалены прекрасным специалистом. Очень удачная операция. Несмотря на такую сильную простуду горло ровное, не рыхлое. Вероятность ангины минимальная. Так, покраснело слегка…

— А-а, так это наверно от керосина, — вспомнила мама Бабунин рассказ, — Её одна женщина в катакомбах керосином спасла от жуткой ангины.

— Допотопщина какая-то… Чего только тёмный народ не придумает? — возмутилась врач. — Она же могла ей связки сжечь, и девочка осталась бы на всю жизнь без голоса.

— Зато жизнь спасла… Ребёнок задыхался.

Врач послушала мои лёгкие, сказала, что дело идёт на поправку, но ушла очень недовольная мамой и мной.

— А ты помнишь, как тебе мазали горло керосином в катакомбах? — спросила мама.

— Я ж не малахольная какая-нибудь, чтоб мне пихали в горло карасин! — обиделась я на маму и отвернулась к стенке.

И всё же какое-то неясное видение иногда являлось мне в преддверии сна, когда я отворачивалась к стенке и закрывала глаза. Внезапно меня бросает в жар. Я пытаюсь скинуть с себя тяжёлую перину, но чья-то прохладная рука трогает мой горячий лобик и опять укрывает меня нестерпимо жаркой, давящей на грудь периной. Я изо всех сил отталкиваю её, задыхаюсь и горячей рукой натыкаюсь на холодную, мокрую и склизкую стенку. Мне это приятно ощущать. Стараюсь подольше держать ладошку на холодной стене. Потом прикладываю остывшую и мокрую ладошку к горячей щеке. Смотрю вдоль стены вверх. Там, надо мной висит коптилочка; маленький язычок её пламени дрожит, трепещет и отбрасывает на стенку пляшущие лучики света, и мокрая стенка мигает разноцветными огоньками. Это по стене тоненькими ручейками стекает керосин.

Как-то, будучи уже школьницей, я рассказывала Бабуне несколько эпизодов, которые запомнились мне из детства. Она подтвердила, что однажды я задыхалась от ангины, но помнить этого я не должна, так как мне тогда ещё и двух лет не было. И то, что по стенке тёк керосин, это я выдумала.

Утро было солнечным и морозным. Я проснулась от странных звуков под нашим окном. Разглядеть что-либо сквозь морозные узоры окна мне никак не удавалось, да и солнце слепило глаза сквозь иней. Мама ещё крепко спала. Потом коридор наполнился детскими возгласами, топотом, будто у нашей двери из мешка высыпали картоплю и она, ударяясь о деревянный пол, раскатывалась по всему коридору.

— Осторожно, пацаны, тут така темень, ноги поломаете, — громовым голосом сказал какой-то мужик, и что-то сильно грохнуло в конце коридора.

— Папа, смотри, мои санки висят на стенке! Я их узнал! — радостно воскликнул высокий мальчишеский голос и звонко засмеялся.

— Генка, не морочь голову, иди сюда и подержи фонарик, никак ключ не воткну.

Некто по имени Генка протопал мимо нашей двери и всё затихло. Я стояла, прижав ухо к двери, и пыталась разгадать, что происходит. Вскоре прямо над моим ухом прозвучал приятный женский голос:

— Ну, где вы там? Открыли? Оставьте дверь открытой, тут темно, ничего не видно. Давайте сначала перетащим вещи из телеги, а потом уж … — голос затих.

Наконец я поняла, что вернулись из эвакуации соседи Лидии Аксентьевны, которые бросили свою бабушку на призвол судьбы.

С той поры жизнь в нашем доме забурлила. А главное — появилось электричество. Отец семейства, как его величала Лидия Аксентьевна, Анатолий Василич, оказался "шишкой" на родном тракторном заводе. С заводом он эвакуировался, с заводом вернулся. Электричество подключили буквально на третий день. Лидия Аксентьевна сказала:

— Как же такой «шишке» без электричества?

— Почему "шишке"? Он кто? — спросила мама.

— Не знаю и знать не хочу! Для меня он просто "шишка". Всех мужиков на фронт, а этого молодого и здорового в эвакуацию…