Осталось пройти через сквер и, наконец, увидеть
Мама тоже не отправилась в
— Я тоже хочу видеть виды! А ты запираешь меня в хате! Мне скучно, скучно! — хныкала я и топала ногой.
— Что же мне оркестр нанимать, чтоб ты не скучала? Лучше скучать, чем мучиться! Я не хочу тебя брать!
— А ты захоти, захоти! Я тоже концерт умею давать! Я все твои песни знаю — и «Дивчину Наталку», и «Мисяць на нэби», и «Давай закурим», и «Виють витры»! Жорж хвалил меня за одесский ле… этот, ле-пер-туар. Я знаю — «Купите бублички», как «Кавалер барышню хочет украсть», «С одесского кичмана», и стихи знаю про «Бурю мглою» и про «Дождик-дождь». Я даже лучше тебя могу концерт давать. Бабуня плакала, когда я ей спела «Товарищ, товарищ, болять мои раны! Болять мои раны в глыбоке…», — зарыдав, я бросилась маме в колени, — Захоти, захоти и возьми меня в колхоз, а то я заболею аж в три погибели!
И мама сдалась.
В подшефный колхоз театр отправил молодых актёров комсомольцев. Грузовик, по-моему, трясло совсем не от плохой дороги, а от песен, анекдотов и смеха. Я была счастлива! Пела и хохотала вместе со всеми. И никак не могла понять, почему мама не хотела брать меня с собой.
До колхоза ехали часа четыре. Грузовик остановился прямо в поле, на «полевом стане». Шофёр откинул борта, и грузовик превратился в сцену. Вскоре стали подъезжать грузовики и трактора с колхозниками. Они рассаживались перед нашим грузовиком прямо на земле. Концерт начался, когда уже солнце садилось, вечером. Ждали доярок. Я сначала сидела за грузовиком и смотрела в спины выступающим артистам. Мне всё время хотелось забраться по деревянной лесенке на «сцену» и тоже что-нибудь спеть. Я волновалась, чесала запястья, коленки и в уме давала себе команду — «вот сейчас… вот сейчас закончится номер, я опережу следующего артиста и залезу на грузовик». Но заканчивался номер, раздавались аплодисменты, конферансье Васыль, самый молодой и самый смешной артист, объявлял следующий номер. Мама пела последняя. Она исполняла весёлую и смешную песенку «Зэлэнэнький барвиночок». Я гордилась тем, что маме хлопали дольше и громче, чем другим артистам. Но меня обижало то, что мама всегда пела последняя в концерте. Потом я с радостью узнала, что последний номер в концерте должен быть самым лучшим. Вроде как на закуску.
Когда мама полезла на грузовик петь свой «Зэлэнэнький барвиночок», я вдруг, не помню как, оказалась с ней рядом. На удивление мама не прогнала меня. Скорее всего, потому что баянист Степан уже начал играть вступление и мама не стала отвлекаться на меня. Я так и стояла рядом с мамой и со страхом смотрела вниз на колхозников, пока не начался припев. Неожиданно для самой себя припев я запела с мамой. Мне очень нравился припев, потому что он очень смешной:
Ще, ще, ще, ще, ще-е-е блыще!
Прысунься ще блыще!
Мама, то есть какая-то дивчина, пела своему любимому, чтоб он придвинулся к ней ещё ближе.
Когда мама закончила песню, раздались очень громкие аплодисменты, крики «браво» и «бис». Мама стала кланяться. От смущения я тоже низко поклонилась. Раздался дружный хохот колхозников и аплодисменты усилились.
— А нехай малэнька ще заспивае! — закричал какой-то колхозник и все его поддержали.
— Спивай, спивай, дытынко!
Голоса колхозников становились всё громче и громче. А я стояла, смотрела на колхозников, вытаращив глаза, и от страха не могла сдвинуться с места. Выручил меня баянист Степан.
— Ну, шо, малэнька, будем петь? — он соскочил со своей табуретки, встал рядом и растянул баян.
Вдруг что-то тукнуло меня изнутри, я осмелела и крикнула громко-громко, на всё поле:
— Ой, я дивчина Полтавка! Исполняет Ветуня!
Степан заиграл вступление точь в точь как оркестр на спектакле, и я, совершенно машинально вступила во время и не заметила, как спела всю Наталкину песню. Потом Степан уверял всех артистов, что мы с ним ни разу не репетировали. А мама в слезах подтвердила. Сказала, что я не пропустила ни одной репетиции «Наталки-Полтавки» и потому знаю все песни наизусть.
