— Ну, зачем, зачем ты пошла в театр? Мало ли что могло случиться? Сейчас такой бандитизм! Спроси у Марии Ивановны. Она сама трясётся от страха за своего Мазуркевича.
Я посмотрела на Марию Ивановну. Её красивое лицо сморщилось и покраснело. А синие-пресиние глаза наполнились слезами.
— Та хиба ж сейчас страх? Вот когда он работал на Молдаванке в Одессе, та кажну ночь перестреливался с биндюжниками, ото був страх. Он же ж был тогда простой милиционер. Одягайтэ её, Лидочка. Хорошо, шо она не заболела. На дворе так похолодало.
— Когда утром я увидела её, спящую на каменном полу, всё! — думаю, воспаление лёгких обеспечено! Трогаю лоб, меряю температуру — нормальная. По-моему, она так намёрзлась во время войны, что её никакая простуда не берёт. Может простуда позже вылезет?
— Не волнуйтесь за это! Я за раз простуду с неё выгоню. Или мы не одесситы? Ой, я как узнала, что вы тоже с Одессы, то я стала считать вас просто родными людями. И вы так считайте.
Мама положила в мешочек мои байковые платья, две пары чулочков. Вытащила из чемодана моё старое зимнее пальто, Бабунин подарок. Конечно, я выросла из него и рукава стали короткими, но по длине ещё, куда ни шло.
— Ой, она ж голодная, надо покормить бы… — засуетилась мама.
— Та вы шутите, Лидочка! — запищала Мария Ивановна, — Или у меня шо покушать не найдётся? Мы ж с Петей кролей развели. Так у меня с вечера такое жаркое, шо пальчики оближешь.
— Ладно, на пару дней. Она очень быстро надоест вам.
— Я вас умоляю! Та пусть погостит. Договоримся. Когда у вас вечер свободный, то и заберёте. И знайте, для нас большая честь познакомиться з вами, Лидочка. Петя тоже театрал. Можно сказать, шо он влюбился в ваши образы.
Мария Ивановна мне сразу понравилась. Казалось, я давно знаю её. Говорила так, как все наши соседи с Преображенской. И я помалкивала. Боялась, вдруг что-нибудь ляпну, и мама передумает. Смущало, что Мария Ивановна оказалась женой того самого Мазуркевича, который только что снился мне в страшном сне.
Мазуркевичи жили совсем рядом, через улицу, прямо за детской площадкой. Из нашего окна даже была видна крыша их маленького домика.
По дороге я молчала, потому что волновалась перед встречей с Мазуркевичем.
— Светочка, называй меня Муся. Хорошо?
— Хорошо. А Мазуркевич дома?
— Не, он только вечером придёт. И то неизвестно…
Я немного успокоилась.
Пока Муся разогревала жаркое, я стояла посреди большой комнаты и любовалась всякими красивыми предметами. Снаружи домик смотрелся маленьким и стареньким. Я не ожидала, что в нём может поместиться такая большущая комната. Она называлась залой. Посреди этой залы стоял длинный стол. Такого огромного стола я никогда не видела. И весь обставлен стульями. Я умела считать только до десяти — а стульев было… — не сосчитать. На фоне белой-пребелой стены стояло пианино. В его чёрной блестящей поверхности отражалась почти вся комната. Но больше всего меня поразила люстра над столом. Она была точь в точь как в театре, но намного меньше. У стены между двумя маленькими окнами стоял стеклянный шкаф. Он упирался прямо в потолок. Муся назвала его
На кухне журчал кран.
«Вот это да! Кран прямо в доме! Не нужно бегать к колонке во двор! Вот бы мамочке кран в комнату! А то она уже замучилась таскать на второй этаж полные вёдра».
— Светочка, я тебя хорошенько попрошу, шоб ты случайно шо нибудь не разбила в этом доме. Это всё не наше. Тут жили до войны совсем другие люди. Куда они пропали, неизвестно. Мы должны всё сохранить. Вдруг вернутся. Понимаешь? А к телефону даже не подходи! Телефон служебный.
— Понимаю. А любоваться можно?
— А як же? Любуйся, красуня моя, — и Муся поцеловала меня в щёчку. На щёчке остался мокрый след от Мусиной слезы.
Меня, конечно, смущало то, что я буду кушать кролика. Я уже знала, что кролики — те же зайчики, только живут в городе и их
