Безгрешное сладострастие речи полностью

Царя игральный офицер: Участие в экспедициях давало Лермонтову возможность производства. Россильон был прав, говоря, что он был храбр напоказ: ему требовалось заслужить отставку. Но Николаю Павловичу Лермонтов в столицах был не нужен, и он вычеркивал его из всех списков представленных к наградам и чинам, а отставки не давал. В 1841 году он приказал вообще не отпускать Лермонтова из полка. При этом известно[488], что Тенгинский полк предназначался царем для обороны линии русских крепостей, которые противник, восставший по всей Чечне, уже начал брать одну за другой. Через год от полка осталась треть. То есть царь посылал Лермонтова на весьма вероятную гибель.

И он, коронный он гусар: В 1837 году Лермонтов был сослан в Нижегородский драгунский полк на Кавказ, но на фронте не был; его все время переводили с места на место и в итоге очень быстро вернули – сначала в Гродненский гусарский полк, а оттуда опять в Петербург, в лейб-гусары. Тогда же он был произведен в поручики (у Генделева «старлей»). Заскучав вскоре по неформальной и живой кавказской службе, Лермонтов стал проситься назад на Кавказ – но царь ему отказал: должно быть, пока еще не решился его уничтожить. Только после скандала с де Барантом Лермонтов был опять переведен на Кавказ, очевидно, как неисправимый – в обреченный Тенгинский пехотный полк, в мушкетеры.

Тем самым появляется возможность осмыслить его биографию в духе великого романа Дюма. Таким совершенно мушкетерским эпизодом кажется его знаменитая ссора сразу со всеми присутствующими. Сослуживец поэта Колюбакин

«рассказывал, что их собралось однажды четверо, отпросившихся у Вельяминова недели на две в Георгиевск, они наняли немецкую фуру и ехали в ней при оказии, то есть среди небольшой колонны, периодически ходившей из отряда в Георгиевск и обратно. В числе четверых находился и Лермонтов. Он сумел со всеми тремя своими попутчиками до того перессориться на дороге и каждого из них так оскорбить, что все трое ему сделали вызов, он должен был, наконец, вылезти из фургона и шел пешком до тех пор, пока не приискали ему казаки верховой лошади, которую он купил. В Георгиевске выбранные секунданты не нашли возможным допустить подобной дуэли – троих против одного, – считая ее за смертоубийство, и не без труда уладили дело примирением, впрочем, очень холодным»[489].

Еще более д’ артаньянской выглядит знаменитая попытка устроить завтрак на траве вне пределов военного лагеря. Другой сослуживец Лермонтова, уже упоминавшийся Д. П. Пален, рассказывал Висковатову:

«Однажды вечером, во время стоянки, Михаил Юрьевич предложил некоторым лицам в отряде – Льву Пушкину, Глебову, Палену, Сергею Долгорукову, декабристу Пущину, Баумгартену и другим – пойти поужинать за черту лагеря. Это было небезопасно и, собственно, запрещалось. Неприятель охотно выслеживал неосторожно удалявшихся от лагеря и либо убивал, либо увлекал в плен. Компания взяла с собой нескольких денщиков, несших запасы, и расположилась в ложбинке за холмом. Лермонтов, руководивший всем, уверял, что, наперед избрав место, выставил для предосторожности часовых, и указывал на одного казака, фигура которого виднелась сквозь вечерний туман в некотором отдалении. С предосторожностями был разведен огонь, причем особенно старались сделать его незаметным со стороны лагеря. Небольшая группа людей пила и ела, беседуя о происшествиях последних дней и возможности нападения со стороны горцев. Лев Пушкин и Лермонтов сыпали остротами и комическими рассказами, причем не обошлось и без резких суждений или скорее осмеяния разных всем присутствующим известных лиц. Особенно весел и в ударе был Лермонтов. От выходок его катались со смеху, забывая всякую осторожность. На этот раз все обошлось благополучно. Под утро, возвращаясь в лагерь, Лермонтов признался, что видневшийся часовой был не что иное, как поставленное им наскоро сделанное чучело, прикрытое шапкою и старой буркой»[490].

Как тут не вспомнить осаду Ла-Рошели и завтрак на бастионе Сен-Жерве? Кстати, Генделев почтил любимый эпизод в своей «Книге о вкусной и нездоровой пище», в разделе «Детский стол бастиона Сен-Жерве». Некоторые считают, что о проделках Лермонтова Александру Дюма могла сообщить Евдокия Ростопчина, но, увы, ее письмо писателю о Лермонтове написано в 1858 году, а «Мушкетеры» вышли уже в 1844-м.

То саблезубый, как Аллах: У Генделева в стихах Аллах древен, чудовищен и свиреп – отсюда сравнение с ископаемым саблезубым тигром. Лермонтов, вооруженный саблей, сравнивается с Аллахом, с которым он сам и воюет – по лучшим законам искусства, которые требуют, чтобы противоборствующие силы были в чем-то похожи. Кстати, в рассказе Мамацева есть и тигр: «И он, и его охотники, как тигры, сторожили момент, чтобы кинуться на горцев, если б они добрались до орудий»[491].