Итак: героиню губят «мрачная гордыня, беспутство и нераскаянность» – а дело в том, что, следуя известному явлению «солидарности с агрессором», она всегда ждет себе «наказаний от судьбы за то, что… нелюбима» (с. 243).
Но, упорствуя, она спасает свое существо. У Нади сильное чувство самосохранения, она неспособна просить прощения – не может участвовать в требуемом взрослыми самоотрицании. Единственная, кто не требует от нее повседневного самопогрызания, – это ее няня, верно и терпеливо любящая ребенка. Няня – это сердце вселенной маленькой Нади, ее поддержка и опора: «Я слышу, как няня садится на скамеечку. Теперь она, как теплая гора посреди ковра, а на ковре огромные цветы, и все это вместе образует прекрасную страну за моей спиной» (с. 241).
На противоположном полюсе – властная, подавляющая бабушка: «…стоило мне надеть любимое платье, она спрашивала презрительно: „Weshalb so herausgedonnert, meine Enkelin? (Почему так расфуфырилась?)“» (с. 247). Там же – разочарованная Надей мать и конформистка Вера, ее старшая сестра.
В описаниях неуклюжего и конфликтного отрочества Нади присутствует изрядная ирония. Девочку не удалось сломать в раннем возрасте, и, по мере того как она растет, героиня отвоевывает для себя все новые кусочки свободы, становясь настоящим наказанием для семьи. Она начитана, как взрослая, однако по-детски груба и бесчувственно жестока к своим близким:
«К моим двенадцати годам мама у меня не смела пикнуть, бабушка была ниспровергнута и я стала говорить о Вере, что она из магазина готовых вещей. <…> к этому времени меня сдали в гимназию и я пожаловалась бабушке, что из меня хотят сделать готовую вещь, а маме сказала, что мы с ней стоим на разных берегах, что ей ко мне не переплыть, а я к ней плыть не стану. К этому времени у меня появился высокий стиль, и я стала ценить себя необыкновенно. В то же время мне было совершенно ясно, что никто не ждет от меня добра» (с. 248).
Единственный моральный авторитет для героини – это любимая няня. Но та заболевает и умирает[193]. Ее кончина приводит девочку к тому, что она отвергает несправедливый мир и отрицает Бога:
«Я 12-ти лет взяла манеру вмешиваться во все Господни дела и сопротивляться насилию его властей и всегда помнила тот случай. Во время войны наши с ним отношения стали невозможными, тем более, что я читала Дарвина, и тут Бога, наконец, ниспровергла и очень этим прославилась» (с. 250).
В этот момент читатель может вспомнить девочку-гимназистку, подружившуюся с чертом, из раннего стихотворения Бромлей «Видения». Она тоже горда и яростна, тоже поклоняется самой себе и бросает вызов небу.
Но в этой поздней и тоже гностической повести нет никакого люциферианства, все психологизировано. Просто порой девочка изнемогает от собственных безумств, от собственной гордости, от одиночества и рыдает ночи напролет, запершись в своей комнате и давясь, чтобы не сказать «Боже мой».
Хронологически взросление Нади и сопутствующий ему бунт против Бога и семьи приходятся на революцию, что придает ее протесту политическое звучание. Со своим неприятием существующего порядка вещей, нетерпимостью и максимализмом девочка находит в большевиках родственные себе черты и становится решительной их сторонницей. Разумеется, она не полностью понимает мотивы большевиков:
«Не могу же я пойти к самому Ленину и спрашивать: „Дорогой товарищ, объясните мне все окончательно“. А кому я могу довериться, будучи плохого происхождения и с малых лет не доверяя людям. Я нахожу, что большинство людей ниже этих событий» (с. 254).
Ясно, что большевиков героиня одобряет скорее теоретически и объясняет их вряд ли импонирующую ей практику тем, что люди оказываются ниже «событий». Естественно, что и в конфликте с семьей она стоит на стороне большевиков, отождествляясь с ними как с отрицателями обыденщины – так ей легче бороться с родными. Семья же, измученная голодом и лишениями, конечно, большевиков отвергает. Домашний консенсус выражает сестра героини: «Все ограбили, все испортили, все сделалось противное».
Дневник Нади открывается спором с сестрой и ее подругой: «„Просто вам завидно, что пришло мое время, а ваше ушло“, – сказала я, и они промолчали, но всех нас взяла дрожь» – именно потому, что обе сестры чувствуют за семейными дрязгами страшную поступь истории. Сестре Надя говорит: «Молчи, контрреволюция <…> позор всякому, кто не сошел с ума в наше великое время» (с. 260).
Но самой героине ее большевистский энтузиазм дается с большим трудом: «Я писала <…> неотчетливые стихи, но сердце мое надрывалось». Надя сочиняет воображаемые послания к воображаемому большевику:
«…Научите меня всему: что тактика, что политика, что делается пока для проволочки времени и что нужно навеки! Вы мне скажите: это вот для страху, это вот пыль в глаза кому следует, это – чтобы все дураки поняли, а это вот – острастка для умных чересчур. Я все приму, потому что я от всего этого в восторге…» (с. 263).
