Она встала, вернулась в амбар, взяла свободный планшет и отправилась с ним в прибрежную тень. Каждый второй день после приезда она посылала матери на адрес ее соседки Линды бодрое электронное письмо. Несколько раз Линда отвечала, сообщая, что мама “не очень”, но “держится”. Пип сочинила легенду, будто звонить из Лос-Вольканес нельзя – ведь какой смысл здесь находиться, если звонить матери каждый день, – и теперь она колебалась, прежде чем активировать здешний аналог скайпа. Сломаться и позвонить было почти равносильно признанию, что она больше тут не может, что она хочет уехать. Но ситуация выглядела экстренной. Деревянная ложка в мозгах не нравилась ей совершенно.
– Котенок! Что-нибудь не так?
– Нет, все хорошо, – ответила Пип. – Педро понадобилось в город за покупками, он взял меня с собой. Звоню оттуда из телефонной будки. В смысле отсюда. Из города.
– Ох, поверить не могу, что слышу твой милый голос. Я думала, пройдут месяцы и месяцы.
– Вот он, мой голос.
– Золото, как ты? Действительно все хорошо?
– Отлично. Ты не представляешь, как тут красиво; у меня тут подруга есть, Коллин, я тебе про нее писала, она очень-очень умная и забавная, она окончила юридический в Йеле. Тут у всех прекрасное образование. И все поддерживают связь с родителями.
– Ты уже знаешь, когда вернешься домой?
– Мама, я только сюда приехала.
Наступила тишина, в которой, вообразила себе Пип, ее мать вспомнила, зачем она поехала в Боливию, и вспомнила сердитые слова, которые дочь сказала ей перед отъездом.
– Вот что еще, – сказала Пип. – Вчера вечером вернулся Андреас. Андреас Вольф. Я наконец с ним познакомилась. Он и правда очень приятный человек.
Мать молчала, и Пип пустилась рассказывать ей про съемки в Буэнос-Айресе, про Тони Филд и других женщин Вольфа, надеясь внушить матери, что он не рассматривает практиканток как свою добычу. То, что она хотела ей это внушить, в то время как единственной причиной ее звонка была боязнь стать его добычей, хорошо иллюстрировало их отношения.
– Такие вот дела, – подытожила Пип.
– Пьюрити, – сказала ее мать, – он нарушитель закона. Линда распечатала мне статью о нем. У него очень серьезные нелады с законом. Его почитателей это, похоже, не смущает – они считают его героем. Но если ты сама нарушишь закон – просто-напросто тем, что помогаешь ему, – тебе, может быть, навсегда будет отрезан путь домой. Подумай об этом, пожалуйста.
– Что-то я не видела сообщений о практикантах, возвращающихся на родину в наручниках.
– Нарушение федерального закона – это не шутка.
– Мама, все здесь из очень состоятельных семей и хорошо образованны. Я не думаю…
– Может быть, у их родителей есть деньги на хороших адвокатов. До тех пор пока ты благополучно не вернешься, я не буду нормально спать по ночам.
– Что ж, по крайней мере, у тебя сейчас имеется хоть какая-то
Это было, пожалуй, жестоковато, но Пип теперь видела – ей следовало это видеть до того, как она приняла ошибочное решение позвонить, – что мать не может предложить ничего полезного.
– Оп-ля, – сказала она. – Педро мне машет – надо идти.
Она двинулась к амбару, и тут из него вышла Уиллоу. На ней был деспотически красивый сарафан в горошек.
– Привет, Уиллоу, как дела?
– Пип, мне надо с тобой поговорить.
– Ух ты, дай-ка угадаю. Ты хочешь извиниться.
Уиллоу нахмурилась.
– За что?
– Ну, не знаю… Может быть, за то, что нахамила мне вчера?
– Я не хамила. Это была откровенность.
– Господи. Охренеть.
– Серьезно, – сказала Уиллоу. – Что ты услышала в моих словах, кроме откровенности?
Пип вздохнула.
– Даже не вспомню. Ты права, конечно.
– Андреас сейчас сказал мне, что хочет, чтобы мы работали вместе. Я думаю, это отличная идея.
– Еще бы ты не думала.
– В смысле?
– Он велел тебе начать испытывать ко мне теплые чувства, и ты их испытываешь. Естественно, меня от этого жуть берет.
– Я и до этого хотела их испытывать, – сказала Уиллоу. – Мы все хотели. Просто нам нелегко переварить твой скепсис.
– Уж так я устроена. Иначе не могу.
– Тогда, может быть, расскажешь мне? Если я получше пойму, откуда он идет, он больше не будет мне мешать. Давай прогуляемся и поговорим.
– Уиллоу. – Пип помахала рукой перед ее глазами. – Проснись! Ты абсолютную жуть на меня наводишь. От тебя у меня мозги набекрень. Ты была по-настоящему зла на меня вчера вечером – уж что я почувствовала, то почувствовала. А теперь навязываешься в подруги? Потому что Андреас тебе так велел?
Уиллоу усмехнулась.
– Он велел мне помнить, что ты странная – что твой ум работает по-своему. И он прав. Ты действительно странная.
Пип отделилась от нее и решительно пошла к амбару. Уиллоу побежала следом и схватила ее за руку.
– Пусти, – сказала Пип. – Ты хуже, чем Аннагрет.
– Нет, – возразила Уиллоу. – Нам предстоит очень много времени проводить вместе. Нам надо найти способ нравиться друг другу.
– Ты мне никогда не будешь нравиться.
– Почему?
– Ты не хочешь этого знать на самом деле.
