Но неделя шла за неделей, август сменился сентябрем, и хотя Пип уже была полноправной исследовательницей, самостоятельно выполняла несложные задания по поиску информации, оставлявшие ей время для кропотливых поисков имени “Пенелопа Тайлер” в онлайн-архивах окружных судов, Андреас упорно избегал разговоров с ней один на один – таких, какие он вел с Уиллоу и со многими другими. Она понимала: предполагается, что она ради него шпионит, и поэтому их никогда не должны видеть за тихой конспиративной беседой. Но, с другой стороны, все это шпионство казалось ей нелепым – она ни от кого не получала никаких флюидов, кроме бьющей через край искренности, – и у нее стало возникать чувство, что он ее наказывает; что она, отказавшись ему отдаться, обидела и осрамила его. Теплота и дружелюбие, которые он неизменно к ней проявлял, ничего не значили; она прекрасно понимала, что он притворщик высшего класса; он почти сказал ей об этом сам, и его беспрестанные разговоры о доверии и честности только подтверждали это. В душе, все больше убеждалась она, он сердится на нее и сожалеет, что доверился ей.
И постепенно, соблазняемая языком и популярностью, она решилась дать ему в следующий раз, когда они будут одни, все, чего он хочет. “Совершенно неожиданно без ума от тебя” – это, вполне возможно, остается в силе, почему нет? Она не была от него без ума, но была растревожена сексуально, испытывала любопытство и все большую решимость. Она начала присматриваться к его повседневным передвижениям, ища возможность подойти к нему, когда рядом никого нет; но в пути из амбара к программистам и обратно его всякий раз кто-то сопровождал, а когда он был один в главном здании, вечно в пределах слышимости находился либо Педро, либо Тереса. Но однажды во второй половине дня ближе к концу сентября она увидела в окно амбара, что он сидит в одиночестве в дальнем углу козьего пастбища и смотрит в сторону леса.
Она поспешила вниз и так торопливо пересекла пастбище, что распугала коз (она оставила попытки с ними подружиться; максимум, чего она могла от них добиться, это безразличия). Андреас должен был слышать ее шаги, но не поворачивался к ней, пока она не приблизилась и не увидела, что он только что плакал. Это напомнило ей кое о чем: о том, как плакал Стивен на крыльце дома в Окленде.
– Боже мой, – сказала она. – Что с вами?
Он похлопал по траве.
– Сядь, пожалуйста.
– Что случилось?
– Сядь, сядь. У меня плохая новость.
Помня, что они в пределах видимости, она села чуть поодаль от него.
– Моя мать больна, – сказал он. – У нее рак. Рак почки. Я только что узнал.
– Я вам очень сочувствую, – сказала Пип. – Я и не знала, что у вас с ней есть связь.
– Я сам с ней не связываюсь. Но она иногда дает о себе знать. Я обрубил в одностороннем порядке.
– Оставить вас одного?
– Нет, побудь. Ты чего-то хотела?
– Неважно.
– Я бы предпочел слушать про тебя, чем думать про нее.
– У нее серьезный рак? Какая стадия?
Он пожал плечами.
– Настолько серьезный, что она хочет приехать повидаться со мной. Я к ней приехать не могу при всем желании. Это хоть маленькая, но удача. От этого решения я избавлен.
– Мне хочется вас обнять. Но нельзя: нас могут увидеть.
– Это хорошо. Ты вообще очень хорошая, между прочим.
– Спасибо. Но… вы на меня не сердитесь?
– Конечно, нет.
Она кивнула, не зная, верить ему или нет.
– Большую часть жизни я ее ненавидел, – сказал он. – Одну из причин ты знаешь. Но сейчас я получил этот имейл и вспомнил, что это не настоящие причины – вернее, ими не все исчерпывается. Только половина. Вторая половина в том, что я никогда не мог перестать любить ее, несмотря ни на что. Я забываю про это, могу на годы забыть. Но теперь этот имейл…
Он шумно выдохнул; Пип не смела взглянуть и потому не знала, смех это или плач.
– Мне кажется, любовь важнее, чем ненависть, – сказала она.
– Для тебя – конечно, еще бы.
– Как бы то ни было, я вам очень сочувствую.
– Тебе, может быть, надо о чем-нибудь мне рассказать? Я могу организовать встречу без посторонних глаз.
– Нет. Мне не о чем рассказывать. Я более-менее уверена, что это ваша паранойя, и только.
– Тогда чего ты хотела?
Она повернулась к нему и лицом показала, чего. Его глаза, которые были красны, расширились.
– О… – произнес он. – Понятно.
Она опустила взгляд в землю и тихо заговорила:
– Мне очень скверно из-за тогдашнего. И я думаю, в другой раз может быть лучше. В смысле, если это вообще вам интересно.
– Да. Более чем. Я и надеяться не мог…
– Простите меня. Вы спросили, чего я хотела, но мне не следовало отвечать. Не тот момент.
– Тот, тот. Не волнуйся. – Он бодро встал, казалось забыв о своих горьких переживаниях. – На следующей неделе я поеду в город повидаться с ней. Я боялся этого, но теперь не боюсь. Я подумаю, как устроить, чтобы ты поехала со мной. Как тебе такой план?
Пип едва хватило воздуху, чтобы ответить.
– Да, хорошо, – сказала она.
