В свете всего этого ей впору было гордиться, что она выпила сегодня с практикантами только четыре “Маргариты”. Она столько лгала и напряжение в доме было таково, что потерять работу и снова оказаться на улице, профукав свою “капитальную передышку”, – это, похоже, было всего-навсего вопросом времени. И она знала, знала, что должна сделать. Предать Андреаса и все рассказать Тому и Лейле. Но разочаровать их – это было выше ее сил.
Своим молчанием она защищала убийцу, сумасшедшего, защищала человека, которому не доверяла. И тем не менее она не хотела терять с ним связь. Он подействовал на ее мозги, и теперь она получала нездоровое удовольствие, имея рычаг воздействия на
Каждый вечер перед сном она посылала ему текстовое сообщение и не выключала телефон, пока не получала ответ. Она пришла к мысли, что лучше бы она отдалась ему, чем открыла приложение, которое он прислал, – открыть его было большей моральной капитуляцией. Почему, почему, почему она не легла с ним в постель, когда имела такую возможность? Отъезд из Боливии выглядел тем более прискорбным, что страх Андреаса перед Томом, как теперь выяснилось, был необоснованным. Внедрить шпионскую программу было ненужным и поистине тяжким грехом, которого она могла бы не совершать, если бы осталась с Андреасом и совершила более приятный грех.
Внедренного журналиста нет. Расследования нет.
Ты уверена?
Т. явно плохо к тебе относится. Но он даже не рассказал Л. про то, что произошло в Берлине.
Ты в этом абсолютно уверена?
Да. Поверь мне.
Что он сказал о Берлине?
Что познакомился там с тобой.
И все?
Да! Можешь завязать со своей паранойей.
Если бы это было так легко.
Ей приходилось бороться с искушением послать ему фотографию своего интимного места. Она была последней из череды женщин, остающихся ему верными. Деревянная ложка, несомненно, продолжала делать свое дело в ее мозгу.
Скрывать состояние своего мозга от Тома и Лейлы было нетрудно, но перемена в нем была причиной того, что из Боливии она сразу отправилась в Денвер, не заглядывая к матери. Мать могла быть пугающе чуткой к происходящему в ее душе. Едва Пип прилетела в Денвер, ей пришлось солгать матери по телефону.
– Пьюрити. Когда ты сказала мне, что не смогла в Боливии ничего узнать про отца, ты сказала неправду?
– Нет. Я всегда говорю тебе правду.
– Ты ничего про него не узнала?
– Нет.
– Тогда объясни, почему тебе понадобилось в Денвер.
– Я хочу освоить профессию журналиста.
– Но почему именно Денвер? Почему именно
– Мама, мне сейчас необходимо какое-то время пожить одной. Когда ты станешь старше, я приеду, буду с тобой рядом. Потерпи хоть пару лет без меня.
– Тебя Андреас Вольф туда направил?
Пип секунду поколебалась.
– Нет, – сказала она. – Просто тут оказалось место практиканта, я на него подала, и меня взяли.
– Больше подобных вакансий не было во всей стране?
– Тебе просто потому этот вариант не нравится, что здесь другой часовой пояс.
– Пьюрити. Я еще раз тебя спрашиваю: ты мне говоришь правду?
– Да! Почему ты сомневаешься?
– Линда пустила меня за свой компьютер, и я зашла на сайт. Хотела увидеть своими глазами.
– И? Ты согласна, что это великолепный сайт? Здесь занимаются серьезными, масштабными журналистскими расследованиями.
– У меня есть ощущение, что ты скрываешь от меня то, чего не должна.
– Да нет же, не скрываю! В смысле – мне нечего скрывать!
Как ни чувствительна была ее мать к запахам, еще более острый нюх у нее был на моральные промахи. Она чуяла, что Пип делает в Денвере что-то не то, и Пип сердилась на нее за это. Она уже отказалась от близости с Андреасом из-за слов, произнесенных матерью. Чтобы соответствовать материнскому идеалу, она повела себя более нравственно, чем была обязана, и ей казалось, что за это она заслуживает похвалы, пусть даже мать ничего об этом не знала. У нее не было настроения выслушивать лекции.
