Дождик был такой мелкий, что почти туман, а не дождь. Когда он выплакался досуха, он ощутил такую усталость, что первой мыслью было: надо пойти с Аннагрет в полицию и сдаться. Он не чувствовал в себе сил сделать то, что еще надо было сделать. Убийство не принесло никакого облегчения – на что он рассчитывал? Облегчение придет в полиции, когда он сдастся.
Аннагрет, пока он плакал, вела себя тихо, но теперь спустилась с крыльца, присела рядом. От прикосновения ее руки к плечу он снова заплакал.
– Тс-с, тс-с, – шепнула она.
Она прильнула лицом к его мокрой щеке. Гладкая кожа, милосердие теплой близости; усталость мигом испарилась.
– От меня, наверно, рвотой пахнет, – сказала она.
– Нет.
– Он мертвый?
– Должно быть.
– Какой-то кошмарный сон. Вот прямо сейчас. До этого не было так плохо. А сейчас совсем…
– Знаю.
Она заплакала – без голоса, одно пыхтение, и он обнял ее. Он чувствовал, как она содрогается всем телом: уходило напряжение. Оно, похоже, было у нее невероятным, и он, как ни сочувствовал ей, ничем тут помочь не мог, мог только крепко ее держать, пока длились содрогания. Когда они наконец прошли, она утерла нос рукавом и прижалась лицом к его лицу. Приоткрыла губы, коснувшиеся его щеки: что-то похожее на поцелуй. Они были сообщниками, и самое естественное было бы войти в дом и скрепить сообщничество, и вот как он уверился, что его любовь к ней чиста, безгрешна: он отстранился и встал.
– Я тебе не нравлюсь? – шепнула она.
– Вообще-то я люблю тебя.
– Я хочу прийти повидаться. Плевать, если нас схватят.
– Я тоже хочу тебя видеть. Но нельзя. Опасно. Еще долго придется ждать.
В темноте, у его ног, она как-то вся осела.
– Значит, я совсем одна.
– Ты можешь думать о том, как я думаю о тебе, потому что так оно и будет, когда бы ты ни подумала обо мне.
Она негромко фыркнула – не исключено, что с удовлетворением.
– Я тебя почти не знаю.
– По крайней мере, ты видишь, что убивать людей мне в новинку.
– Это ужасно, – сказала она, – но я, наверно, должна тебя поблагодарить. Спасибо тебе, что убил его. – И опять этот словно бы удовлетворенный звук. – Вот слышу себя и еще сильней убеждаюсь, что это я плохая. Сначала сделала так, чтобы он меня захотел, а потом подбила тебя вот на это.
Андреас понимал, что время уходит.
– Где мотоцикл?
Она не ответила.
– Мотоцикл здесь?
– Нет. – Она глубоко вздохнула. – После ужина он занялся ремонтом. Когда я подошла, он еще не собрал машину: сказал, нужна какая-то деталь. Предложил съездить в другой день.
Не так уж он пылал страстью, подумал Андреас.
– Я подумала, может, он что-то заподозрил, – продолжила она. – Не знала, как быть, но сказала, что очень хочу именно сегодня.
Андреас опять запретил себе думать, какими средствами она выманила сюда отчима.
– Так что мы поехали на электричке, – сказала она.
– Нехорошо.
– Прости!
– Нет, ты правильно поступила, но это усложняет дело.
– Мы сидели не вместе: я сказала, так будет безопаснее.
Скоро другие пассажиры увидят в газетах, а то и по телевизору фото пропавшего мужчины. Весь план держался на мотоцикле. Но Андреас не мог допустить, чтобы она пала духом.
– Ты очень умная, – сказал он. – Ты все сделала правильно. Боюсь только, ты даже на самой ранней электричке не успеешь попасть домой вовремя.
– Мама, как приходит с работы, сразу ложится. А дверь в свою комнату я оставила закрытой.
– Ты подумала об этом.
– На всякий случай.
– Ты очень, очень умная.
– Недостаточно умная. Нас арестуют. Я точно знаю. Не надо было ехать поездом, ненавижу поезда, люди вечно на меня пялятся, наверняка меня запомнили. Но я не знала, как быть по-другому.
– Просто оставайся такой же умной. Самое трудное позади.
Ухватившись за его руки, она подтянулась и встала.
– Пожалуйста, поцелуй меня, – попросила она. – Один только разочек, на память.
Он поцеловал ее в лоб.
– Нет, в губы, – сказала она. – Нас посадят в тюрьму на всю жизнь. Я хочу остаться с этим поцелуем. Я только о нем и думала. Иначе бы не продержалась эту неделю.
Он боялся того, к чему поцелуй мог повести, – время шло неумолимо, – но боялся зря. Губы Аннагрет были целомудренно сомкнуты. Она, должно быть, хотела того же, чего и он. Чего-то более чистого, избавления от грязи. Андреасу ночная тьма пришлась очень кстати: яснее видел бы, какими глазами она на него смотрит, – может быть, не сумел бы от нее оторваться.
Она осталась ждать на дорожке, в стороне от трупа, а он вошел в дом. Кухня, где он сидел в засаде, словно пропиталась за это время злом, тут разителен был злой контраст между миром, где Хорст был жив, и миром, в котором он был мертв, но Андреас заставил себя сунуть голову под кран и напиться. Потом вышел на переднее крыльцо и снова надел носки и ботинки. В одном ботинке обнаружился фонарь.
