Юля, на минуту подняв глаза на говорящего, опускает их, смущенная, пораженная, но, видимо, пораженная приятно. Она скользит крошечными шажками, напряженно глядя на болтающиеся хвостики своей муфты. Молчание.
– Как, что ж, вы все-таки не узнаете меня? – спрашивает Ира.
– Я кажется, начинаю догадываться. Вы, вероятно, тот студент, с которым я танцевала в инженерном училище. Но вы так страшно изменились, или мне это только кажется? – она опять робко поднимает глаза.
– Да, вы правы, я изменился, я таю, как свечка. Посмотрите, как широко мне сделалось пальто (Ира трагически оттягивает как на вешалке болтающееся на ней, несмотря на все в него запакованное, пальто). – Вы видите, даже фуражка мне стала широка (в увлечении она чуть не сбросила действительно слишком большую фуражку).
– Да разве голова может похудеть? – недоумевающе спрашивает Юля.
– Как? А вы про это не слышали? – в свою очередь поражен студент. – Это признак самой страшной, самой неизлечимой болезни – сухотки мозга, причина которой всегда одна: горе, горе и горе…
Юля испуганно и жалостливо смотрит на него. Для ее доброго сердечка наговорено слишком много всяких страстей.
– Боже мой, я, право, не хотела… Я ни в чем не виновата. И потом, вы так мало знаете меня…
– Я вас? Мало знаю? Я все про вас знаю, каждый ваш шаг, каждый поступок. Я живу вашей жизнью. Хотите, я вам скажу ваши вкусы? Вы терпеть не можете математики и русских сочинений…
– О да! Особенно сочинений, да еще у нашего Дмитрия Николаевича, который ужасно строгий, – перебивает оживившаяся Юля, довольная, что разговор сошел с трагической темы. – Теперь опять задано, и такое трудное: «Митрофанушка как тип своего времени».
– Видите, я прав. Далее, книги вы любите грустные, с веселым концом, играете на рояле одни вальсы, стихов не любите, да и зачем они вам! Вы сами воплощенная поэзия, ну, а одноименные электричества, естественно, отталкиваются. Например, вы и Надсон!?
– Да, правда, я не люблю Надсона, он все ноет и неизвестно отчего, – опять обрадовалась Юля. – Ну, а что я еще люблю?
– Сардинки, ореховую халву, шоколад, печенье «Пью-пью» и крымские яблоки, – бойко перечисляет Ира все то, что постоянно уничтожает с аппетитом на большой перемене Юля.
– Нет, это поразительно! – розовое личико расплывается от восхищения. – Откуда вы все это знаете?
– Я слежу за вами.
– Давно?
– Уже пять лет.
– Господи! Странно, как же я ничего не замечала? И потом, пять лет назад ведь я была маленькая…
– Что ж, вы еще и теперь не верите мне? Еще сомневаетесь? О, так требуйте от меня доказательств, самых смелых, для вас я на все готов. Ну, говорите! Хотите, я выкупаюсь в проруби?
– Ой, нет, ради Бога, нет! – взмолилась Юля. – Вы утонете или простудитесь.
– Разве это имеет значение?! – трагический жест рукой. – Лишь бы вас убедить! Ну, так я прыгну с третьего этажа или соскочу на всем ходу с лихача, вот сейчас, на ваших глазах!
– Нет, нет, ради Бога нет! – чуть не плачет сердобольная Юля.
– Но я должен, должен вам доказать! Так сами скажите.
– Когда я, право, не знаю… Ну, что бы такое?.. (Пауза.) – Знаете что, напишите мне «Митрофанушку». Хорошо? Только… Я, право, стесняюсь после того, что вы мне сейчас говорили про свою голову…
– А что такое? – уже успев забыть, что она только что нагородила, спрашивает Ира.
– Да вот, что она у вас похудела, так, может быть, вам вредно заниматься?
– Пустяки, пустяки, для меня это такое счастье! А знаете, лекарство против горя – счастье, так что голова моя, пожалуй, опять пополнеет от радости. А теперь одна просьба: дайте мне надежду, крошечную надежду, иначе впереди у меня (глухо)… одна могила! Дайте на прощанье ручку поцеловать.
– Что вы! Что вы! – в ужасе отшатнулась Юля. – Это совсем неприлично.
– Так приличия вам дороже жизни человека? Да? – неумолимо пытает Ира.
– Боже мой! – вздыхает, чуть не плача, бедная Юля. – И потом, здесь столько народу, и я в перчатке…
– Не беда, я в перчатку, – соглашается пылкий поклонник.
И, тихонько вытянув ее руку из муфты, Ира подносит к губам, сильно пахнущую бензином, очевидно, только что чищенную белую лайковую перчатку Бек.
– Ах! – Юля смущена до последней степени.
– Так до свидания, моя жизнь, мое счастье! – еще пожимает ей руку Ира. – В воскресенье, в семь часов вечера, здесь на катке я вручу вам «Митрофанушку».
Несколько секунд бедная Юля стоит, как окаменелая, затем, опомнившись, торопливо отправляется на розыски сестры и гувернантки, которые, в свою очередь, уже ищут ее.
Веселые, голодные, набегавшись и нахохотавшись вволюшку, влетели мы шумной ватагой к Снежиным, принеся за собой целый поток свежего морозного воздуха. На столе уже приветливо шумел самовар, пение которого нам показалось райской мелодией, а на блюде лежали аппетитные, тоненькие, блестящие ломтики светло-розовой ветчины.
– Блюдо богов, – воскликнул Володя. – Я убежден, что на Олимпе каждый день подавали ветчину. По крайней мере, если бы я был Аполлоном, то отдал бы соответствующее распоряжение парнасскому метрдотелю.
