Скоро мы с Марусей извлекли массу выгод из своего соседства: чего она недослышит, я ей всегда расскажу, так как её милая сестрица находит это для себя слишком скучным; чего я не дорисую или не дочерчу - а, грешным делом, это случается, - она мне намалюет. Вот сегодня, например, урок рисования. Мои художественные способности давно определились и всем известны, симпатия моя к этому предмету тоже. Прежде скука этих часов искупалась и оживлялась присутствием милой Юлии Григорьевны и желанием - увы! тщетным - угодить ей; теперь же созерцание Ивана Петровича Петухова, нашего рисовальщика, ничуть не вдохновляет меня, и рисунки мои были бы на точке замерзания, если бы не Маруся Лахтина. Клеопатра сегодня, как и всегда на рисовании, отсутствует. Новый швейцар принес в класс только орнаменты, и Иван Петрович послал его за проволочными телами, которые все еще рисуем мы, талантом обделенные. Слава Богу, он где-то застрял! Петухов поправляет рисунок на пятой скамейке, a Лахтина добросовестно разрисовывает все недостающее в моей тетрадке. Я перелистываю Галахова, просматриваю заданные для повторения былины; вдруг y меня мелькает блестящая мысль, я хватаю кусочек бумаги и начинаю царапать:
о витязях премудрых, синявках непорочных и девицах коричневых.
Распахнулися двери стеклянные,
В них волною ворвалися шумною.
Выше-выше все в стены премудрые,
Потрясая в руках сумки черные.
Их ведут за столы неширокие,
Против досок черненьтх да громоздких.
Просвещать сих девиц, знания алчущих:
Про леса, города тридесятные,
И про алгебру, вещь непонятную.
Именуют, ничуть не сумняшася;
Дерзновенно «планетой» прикликали,
Тот прозвали «химической смесию».
И не год, и не два - семь-то годиков,
Поглощают премудрость великую,
Постигают науку мудреную.
Обучают манерам изысканным,
Наказуют им строго-пренастрого:
Рукавом утирать губы алые,
Иль подружкам чихать в очи ясные,
Не пригоже, мол, юным боярышням».
Знай растут, умудряются девицы,
Уж постигли науку всю, красные.
Золотыми медалями литыми,
На которых, как есть, все расписано
Сколько, где и когда обучалася.
Распахнулись вновь двери стеклянные,
Через них вышли в море житейское,
С сердцем чистым, хрустальным, как зеркало.
Слава матушке, нашей гимназии!
Слава витязям, мудрым учителям!
И девицам-красавицам слава!
Едва написала я приблизительно четвертушку, слышу неудержимый хохот. Подымаю глаза: в двери протискивается наш новый швейцар с «проволочным телом». Более точно выполнить поручение трудно: в руках y него проволочный манекен, на который примеряют при шитье платья. Он, бедный, долго тщетно искал «тела», пока не вспомнил, что y начальницы в прихожей видал подобную штуку. Это прелесть! Хохотали мы, как сумасшедшие; после этого настроениё мое вообще, a писательское в частности, еще улучшилось, и намахала я вышеприведенное произведение. Первым долгом показала Любе, та в восторге. Теперь надо Пыльневой, это самый наш тонкий знаток и гастроном, если можно так выразиться, по части «штучек». За дальностью расстояния пришлось прибегнуть к беспроволочному телеграфу. Мигом доставили. Смотрю. Пыльнева заливается - хохочет; потом берет перо и размашисто что-то пишет. Оказывается, нацарапано: «Главным цензором ученого комитета при Х-ной женской гимназии признано заслуживающим особого внимания при составлении учительских и класснодамских библиотек и читален. Рекомендовано, как наглядное пособие, для инспекторов, директоров и прочего недоучившегося юношества».
После урока листочек этот пошел из рук в руки и произвел надлежащий эффект. Даже Смирнова улыбнулась своей грустной улыбкой. Конечно, госпожа Грачева и К® были оскорблены вульгарностью и пошлостью такой подпольной литературы.
