— Дед не рассказывал о том, что случилось с ним на болоте. После того как его нашли, он вообще почти не разговаривал и, даже женившись, по большей части молчал. — Бойд достал из книжного шкафа журнал в кожаном переплете, старый, потрепанный, замызганный. Сел в кресло; Киркпатрик занял другое. — Это его дневник.
— Написанный уже после болота?
— Да.
— Позволь взглянуть?
— Сначала мне нужно твое решение.
— Двести миллионов — это очень большие деньги.
— Инвестиции, охота, дневник. Жизнь — вот что важно, мой друг. Жизнь и люди, с которыми мы ее делим.
Несколько долгих секунд Киркпатрик изучающе всматривался в лицо Бойда, потом перевел взгляд на газетную вырезку. Рамка красного дерева, шлифованное стекло. Что-то такое было в мальчике, в строгой четкости старой фотографии…
— У него белые волосы.
— Знаю.
— Почему?
— Что-то случилось с ним на болоте. Таким его нашли, седым.
Киркпатрик побарабанил пальцами, взглянул на дневник на подлокотнике кресла.
— Многие знают эту историю?
— Не считая меня, ты — третий.
— А те двое?
— Мои клиенты. Они тебе понравились бы.
Киркпатрик поднялся, прошел вдоль двух стен с фотографиями. Старые, выцветшие, они демонстрировали седоволосого мальчика в разном возрасте. Тинэйджером. Юношей. Молодым человеком. На одной он налегал на плуг за мулом, на другой стоял рядом с невзрачной девушкой в цветастом платье. Девушка улыбалась, юноша — нет. На всех снимках он выглядел худощавым и несчастным, и остался таким до конца. Самая последняя фотография показывала его в военной форме. Нацарапанная в углу дата сообщала, что снимок сделан в марте 1942 года.
— Дед умер на «Омаха-Бич»[10]; так и остался на песке. Это лежало у него в кармане. — Бойд положил ладонь на дневник. — В ночь перед высадкой он сделал запись о болоте. Как будто знал.
— Знал что? Что погибнет?
— Думаю, он хотел, чтобы о той истории узнали другие. По крайней мере, его жена.
— Признание травмированного молчуна в ночь перед битвой… Не самый убедительный документ.
— Эти страницы говорят сами за себя.
Бойд положил дневник на столик, и Киркпатрик, до того расхаживавший по комнате, остановился.
— Двести миллионов долларов?
— Хорошее начало.
Киркпатрик сел. Они смотрели друг на друга. Большие люди. Большие деньги. Результат, однако, сомнения не вызывал — только не в этой комнате с запачканным кровью, закрытым дневником покойника на столе между ними.
— Но и история должна быть чертовски хороша.
Как и многие мальчишки того трудного времени, Рэндольф Бойд слишком хорошо знал, что такое холод и голод. Старики винили экономику, Большую войну[11] или то, что они по привычке называли Крахом 29-го, но все это было пустым звуком для Рэндольфа и двух его лучших друзей или других мальчишек округа, чьи дома опустели больше, чем другие. Конечно, война оставила без отца не только Рэндольфа, но ему пришлось труднее, чем, например, Чарли с той же улицы, чей отец успел заслужить медаль перед смертью, или Герберту, родитель которого поймал пулю, сражаясь с французами на Сомме. Отец Рэндольфа вернулся с войны живым, но в конце концов война все же убила его. Германская пуля снесла ему пол-лица в октябре 1918-го, за три недели до того, как все кончилось, и другие отцы возвратились домой целыми, а не с раной такой глубокой, что никакая любовь не могла залечить ее.
Именно так и случилось с отцом Рэндольфа. Не помогла ни милая жена, ни родители, гордившиеся сыном, но и переживавшие за него в душе. И даже ясная улыбка сына, слишком юного и невинного, чтобы увидеть и осознать ужас отцовского лица, не могла рассеять тень, затаившуюся в его глазах. По словам Герберта, слышавшего это от своей матери, возвращение домой затянулось на три месяца, прежде чем ружье появилось из-под кровати, которую муж и жена отчаянно пытались использовать по назначению.
— Дай-ка мне.
Рэндольф взял спички, чиркнул и поднес спичку к скомканной бумаге. Старые часы на полке показывали 4:55 утра. По оконному стеклу стучал снег.
— Приготовлю завтрак, пока не ушел.
Мать выпрямилась и принялась искать что-то в пустых шкафчиках. Она сказала
— Они вот-вот придут, — сказал Рэндольф.
— Но пока-то не пришли.
