— Нет-нет, — остановил я его. — У меня нет повода что-то скрывать от полиции.
Оба молча вздохнули.
— Задаетесь вопросом, почему я поехал в Ревал? — подсказал я, думая, что именно это их больше всего волнует. — Потому что там меня ждала Ева. И подозрение в похищении касается как раз ее.
— Сынок…
Я поднял руку.
— Подожди. Дай мне закончить.
— Евы нет в живых, сынок.
Я покачал головой.
— Она жива. Тело, найденное на Болко, принадлежит…
— Ей, — вступила в разговор мать. — Это действительно она.
Отец, потупив взгляд, добавил:
— Исследования подтвердили это.
— У полиции нет в этом никакой уверенности.
Вид у родителей был такой, будто и у них ее не имелось.
Однако я не желал в это верить. Даже несмотря на то, что после всего произошедшего я должен был принять любую, даже самую иррациональную версию. Я должен быть готов ко всему. И не сейчас, а гораздо раньше…
— Это невозможно, — сказал я.
— Мы сами видели результаты, сынок. Подкомиссар Прокоцкий пригласил нас в управление и показал всё.
— Документы можно подделать, а они просто старались ее уберечь.
— Уберечь? — спросила мать. — От кого?
— От людей Каймана — от тех, кто ее преследовал.
— Каймана?
Я посмотрел в сторону полицейского, словно ждал, что тот все выложит родителям. А когда наткнулся на его удивленный взгляд, осознал вот что.
Все, что я знал о Каймане, исходило из аудиозаписей Евы. Это было очень похоже на то, что должно было происходить с ней в последние десять лет.
Более того, вся информация о Прокоцком, программе защиты свидетелей и действиях полиции появилась из того же источника.
В общем, вся картина сложилась у меня в сознании на основе услышанного от Евы.
Господи! Неужели я стал разменной пешкой в чьей-то гигантской афере?
Мысли вертелись в круговороте, засасывающем всю мою рациональность. Я словно со стороны наблюдал, как ее остатки крутились все сильнее, поддаваясь силе вращения, и исчезали в центре.
Мне никак не удавалось выстроить посреди этого сумасшествия хоть какой-нибудь итог. Все казалось возможным и невозможным. Выполнимым и невыполнимым. Я чувствовал себя раздавленным, и самым плохим в этом было то, что я не мог вспомнить никого, кто мог бы ответить мне на мои вопросы.
Кроме Евы.
— Сынок…
— Всё в порядке, — пробормотал я.
— Кто такой Кайман?
Зажмурив глаза, я покачал головой.
— Сейчас это неважно. Расскажу полиции все, что знаю…
Я снова посмотрел на себя как на другого человека, от которого ждал, что он придумает, чем мне помочь. Надеялся, что отец попытается что-нибудь предложить, но он не успел.
В палату вошел полицейский и протянул мне телефон — так, будто целился из него, как из пистолета.
— Подкомиссар Прокоцкий хочет с вами поговорить.
Я открыл рот, но ничего не сказал.
Это не выглядело стандартной процедурой. Если мне и в самом деле хотели предъявить обвинения, общение по телефону явно было не лучшей идеей.
Я вытянул руку, и полицейский передал мне телефон.
— Да? — спросил я.
— Нажили вы себе проблем, — проговорил подкомиссар.
— Я заметил.
— Но, по крайней мере, от части из них вы сможете избавиться, если дадите согласие сотрудничать.
— Откровенно говоря, я не уверен в том, с кем именно придется сотрудничать.
Прокоцкий тихо хмыкнул.
— Не в первый раз я это слышу, — ответил он. — Но всегда отвечаю одинаково: лучше доверять тем, кто дал присягу обеспечивать безопасность граждан.
— А как насчет тех, кто время от время нарушает эту присягу?
— В каждом стаде находится поганая овца.
— Вы не такой?
— Нет, — ответил Прокоцкий и вздохнул, словно его оскорбляло, что такое вообще можно вообразить. — Я — ваша спасительная доска. И единственная надежда, чтобы выбраться из дерьма, в которое вы окунулись.
Я молчал. Прав ли Прокоцкий? Если верить тому, что я услышал в аудиозаписях, подкомиссар действительно был тем единственным человеком, который мог мне помочь. Хотя теперь я уже не верил ничему, услышанному от Евы.
— Вы слушаете меня?
— Да, — ответил я.
— Это хорошо. Тогда мне кажется, что, несмотря на сомнения, вы доверитесь мне.
— Сомнения есть.
Прокоцкий снова вздохнул.
— Договоримся так: у вас нет абсолютно никакого выхода. Вы обвиняетесь в убийстве Роберта Рейманна и, в дополнение, в похищении его жены и ребенка.
— Это абсурд!
— Мне сдается так же.
— Тогда почему…
— Имеет место факт, которого пока что недостаточно ни моим подчиненным, ни прокуратуре.
Несколько секунд мы оба молчали.
— Поэтому я должен знать, черт возьми, что вами двигало. Вам понятно?
Я уже ничего не понимал, однако старался не выказывать этого. Родители напряженно смотрели на меня. Им не нужно было что-либо говорить; после визита к Прокоцкому они почему-то стали доверять ему. Может, знали больше меня? Может, он рассказал им о том, что вся эта троица для моей же пользы теперь решила сохранять в тайне?
Я покачал головой. Мне захотелось задать вопросы сначала самому себе, а потом уж своему собеседнику. Что ж, сказано — сделано. Позвонив мне, подкомиссар, по сути, протянул руку. Неформально, как жест доброй воли. И я должен этим воспользоваться.
— Кассандра Рейманн — в действительности Ева, господин комиссар.
— Что, извините?
