Она объяснила, что два ее сына служат в японской армии, а третий — здесь, в Америке, работает врачом. Еще неделю назад его увезли в Манзанар, а ее почему-то оставили. Женщина плохо выглядела, но не жаловалась, и Хироко взяла у нее чемодан.
Наконец они достигли большого строения — чтобы добраться туда, им понадобилось полтора часа. Некоторые из женщин, не подумав, надели туфли на высоких каблуках, некоторые были слишком старыми, и никто из них не мог идти быстро. Немного погодя мимо провели длинную колонну мужчин — они двигались в темпе, подгоняемые молодыми солдатами. Только несколько стариков плелись позади, под направленными на них штыками.
В помещении, куда согнали женщин, не было ни единого мужчины. Женщинам объяснили: их привезли сюда, чтобы допросить. По некоторым причинам всех их отнесли к категории высочайшего риска и должны были продержать здесь, пока не определится их будущий статус. Речь лейтенанта была краткой и сухой. Женщин развели по камерам, на чемоданы наклеили номера и забрали. Хироко ужаснулась, когда ей вручили тюремную одежду и приказали раздеться.
Вокруг опять не оказалось ни единого укромного уголка, и ей пришлось переодеваться под взглядами солдат. Вновь сгорая от стыда, Хироко опускала голову, натягивая безобразную одежду, похожую на пижаму. Одежда была ей слишком велика, и Хироко выглядела совсем как девочка, когда ее ввели в камеру с двумя женщинами.
В камере оказалось три железных койки с соломенными матрасами, а в углу — открытый унитаз. Настоящая тюрьма.
Хироко с отчаянием выглянула в окно на восходящее солнце. Ей не верилось, что когда-нибудь она вновь будет свободна, что останется в живых, увидится с Питером. Отвернувшись от окна, она увидела, что обе женщины плачут. Она ничего не сказала им; тихо присев на свою койку, засмотрелась на горы, виднеющиеся вдалеке за окном.
Хироко не представляла, где они очутились и куда попадут отсюда, если вообще выйдут живыми. Теперь ей оставалось лишь смириться с судьбой.
Последующие три недели их кормили по три раза в день. Еда была скудной, но по крайней мере свежей, и никто из, заключенных не мучился изнуряющими расстройствами желудка, подобно обитателям Танфорана. Хироко почувствовала себя лучше, она помногу спала и плела циновку из соломы, извлеченной из матраса. Она начала плести татами, даже не. задумываясь об этом. Если ей удавалось найти обрывок бумаги, она делала крошечных птиц, а ее соседки по камере подвешивали их на нитках у окна. Наступил октябрь, они по-прежнему не получали никаких вестей, не знали, какая участь постигла их близких. Хироко слышала, что несколько мужчин покончили жизнь самоубийством. Женщины покорно принимали превратности судьбы, и большинство из них, по-видимому, не понимали, почему их посадили в тюрьму.
Наконец Хироко вызвали на допрос.
Ее расспрашивали о брате, оставшемся в Японии, — получает ли она вести о нем, удавалось ли ему дать о себе знать с тех пор, как началась война, какое звание ему присвоено в авиации. Ответить на эти вопросы не составило труда. Хироко понятия не имела, где находится Юдзи и чем занимается.
Единственной весточкой о нем была телеграмма от отца, переданная консулом сразу же после нападения на Перл-Харбор, — та самая, в которой отец велел Хироко остаться в Америке и продолжать учебу, а также упомянул, что Юдзи взяли на службу в военно-воздушные силы. Кроме этого, Хироко ничего не знала. Она сообщила имя и возраст брата, надеясь, что этим не навлечет на него беду. Она даже представить себе не могла, как такое возможно. Два народа воевали, и юноша, только что поступивший на службу в авиацию Японии, едва ли был достижим для американцев.
Ей задавали вопросы об отце: что он преподает в университете, высказывает ли радикальные идеи, связан ли с правительством. Отвечая, Хироко слабо улыбалась.
Ее отец — настоящий мечтатель, он увлекается новыми идеями, которые кажутся слишком смелыми даже его коллегам.
Однако он не принадлежит к радикалам и никак не связан с правительством. Хироко описала отца как мягкосердечного человека, обожающего историю — и древнюю, и современную. Это был предельно точный портрет.
Затем ее стали спрашивать о Такео — обо всем, что Хироко было известно о нем самом, его деятельности, связях, политических убеждениях, и Хироко уверяла, что, насколько ей известно, ее дядя — всего лишь преподаватель и очень порядочный человек. Он предан своей семье, Хироко никогда не слышала от него ни слова недовольства в адрес правительства США. Она подчеркнула, что Такео всегда хотел стать гражданином Америки и, по сути, чувствовал себя таковым.
Затем, после нескольких дней расспросов, следователи перешли к Питеру — как и предполагала Хироко. Единственное, чего она боялась, — что кто-нибудь мог подслушать или увидеть краткую церемонию, совершенную буддистским священником в Танфоране. Она знала, что даже символическая религиозная церемония, не признанная в штате, могла навлечь на Питера неприятности.
