У бревенчатой стены покоились припорошенные снегом две пары лыж. Приладив свои лыжи в соседнюю стойку, Зоя и Джейк вошли в ресторан. В кухне горел свет, обеденный зал был темен. Возле большого каменного очага стояла корзина с поленьями. Отыскав спички и растопку, Джейк сноровисто развел огонь. Занимаясь, сосновые поленья сыпали искрами.
Джейк принюхался к дыму:
— Чуешь смолистый запах?
— Ага. Вот сейчас, когда ты сказал.
— С мороза входишь в тепло, пальцы рук и ног аж ломит; садишься к огню, лицо начинает пылать, ты оттаиваешь и погружаешься в истому. Помнишь?
Зоя ткнулась головой в его плечо:
— Помню. А теперь и чувствую.
— Вот то-то и оно, да? Мы вспоминаем и лишь потом чувствуем. Ты описываешь ощущение, и оно во мне возникает. Но не раньше. Не раньше.
Зоя расплакалась:
— Где мы? Что происходит?
— Не плачь, моя хорошая. Ответить не могу, но только знаю, что в одиночку этакое существование стало бы кошмаром. Вместе с тобой еще терпимо.
Зоя к нему прижалась:
— Я не горюю… только растеряна… и шибко напугана…
— Будем обо всем друг другу напоминать. Что бы ни было, так мы воссоздаем нашу жизнь, понимаешь?
— Кажется, да.
В баре Джейк выбрал бутылку красного вина и, откупорив, наполнил два бокала.
— Отведай. — Протянув Зое бокал, он глянул на этикетку: — Альбер Бишо, Жевре-Шамбертен ле Курве, две тысячи четвертый год, Бургундия. Хрен его знает, дорогущее иль дешевка. Сама реши и поделись впечатлением.
Зоя поднесла бокал к носу, точно дегустатор. Пригубила, подержала на языке, ополоснула рот. Прикинула сладость, кислость, вязкость; оценила оттенки привкуса и резкость. Затем проглотила, подмечая, хочется ли сделать еще глоток.
Джейк ждал, моргая все еще красноватыми глазами.
— Если честно, вино безвкусное. Никакое.
— Ага! Как и все прочее. А теперь я напомню тебе вкус хорошего красного вина. В нем чувствуешь пикантный оттенок вишни. Оно чуть отдает дубовой бочкой и, сообщив о своей сладости, кислости, сухости и плотности, оставляет приятное послевкусие.
— Да, теперь все это чувствую!
— Нет ли ассоциаций с кардинальской мантией или адовой печью?
— Ну вот, начал городить… Хотя, знаешь, вот ты сказал и…
— Грех и спасение?
— Мед и пламя?
— Придется еще налить. По-прежнему безвкусно?
— Нет, теперь есть все, о чем ты говорил. Ей-богу! Странно, правда?
— Тут все странно.
— Нет, я в том смысле, что вкус возникает, если о нем поговорить. Не знала, что ты так разбираешься в вине.
— Да нет, я сочинял. По крайней мере, старался. Но в том-то и соль, что можно сочинить свою нынешнюю жизнь. Не надо ждать чужих мнений… Ты слышала?
— Что?
Джейк подошел к окну:
— Готов поклясться, я слышал лай.
— Собачий?
— Да. Отчетливо гавкнула собака, а эхо откликнулось.
Зоя встала рядом:
— Я ничего не слышала.
— Я же не выдумал.
— Никто не говорит, что…
— Да понятно, я сам с собой.
— Никого не видно.
— Была собака. Во всяком случае, кто-то гавкнул. Пойду гляну.
Зоя поежилась, но безропотно села к очагу. Прихлебнула кардинальскую мантию. Оранжевые пальцы пламени нежно скользили по изгибам потрескивавших поленьев. Зоя вновь подошла к окну: увязая в снегу, Джейк возвращался.
— Никого, — упавшим голосом сообщил он.
— Ну и ладно.
— Я точно слышал.
— Выпей вина.
Прикончили бутылку. Теперь вино полнилось чудесным вкусом.
— Было б хорошо, — сказал Джейк.
— В смысле?
— Если б там оказалась собака.
Зоя ладонями накрыла его руку:
— Думаешь, это пройдет? Печаль, сожаление…
Осушив стакан, Джейк стукнул им по столу:
— Пошли развлекаться.
Бугелем забрались на длинный пологий склон, с которого съезжали задом наперед. На крутом спуске для уже опытных лыжников петляли гуськом, стараясь попадать в след друг друга. Обнаружив сноубордную площадку, попрыгали на досках. За все это время их горнолыжная техника невероятно улучшилась. В своем воображении лыжники всегда катаются лучше, чем в реальности, сказала Зоя. Согласен, ответил Джейк, однако не припомню, чтобы я
Площадка была оборудована радиорубкой, оповещения которой доносили развешанные по склонам динамики. Джейк на полную мощь врубил диск Джими Хендрикса[4], и до самого вечера они с Зоей гоняли по хавпайпам и квотерпайпам, исполняя всевозможные трюки. Оба начинали как сноубордисты, но потом, в угоду скорости, переключились на горные лыжи.
Через пару часов стало смеркаться. Джейк хотел оставить музыку, но Зоя попросила выключить, дабы ничто не мешало слушать луну и звезды, всходившие над снежной пустыней. Просьба казалась вполне уместной. Лыжи плавно понесли их обратно к отелю.
Внизу спуска раздался отчетливый лай, будто зависший в морозном воздухе.
— Теперь и я слышу, Джейк!
— Туда, к деревьям.
— Вон он!
У подножия спуска, где жиденькая рощица разделяла трассы для начинающих, сидел средних размеров черный пес. Задрав морду и упершись передними лапами в снег, он вновь гавкнул; в студеных сумерках отрикошетило эхо. Пес облизнулся, в угасающем свете ярко сверкнул его красный язык.
— Иди сюда! — свистнул Джейк. — Псина!
