Что-то не так. Он избегает смотреть мне в глаза, не знаю почему. Раньше он никогда не приносил пиццу. Почему он это делает? Я пожираю коробку глазами. Я скрещиваю руки и пытаюсь понять, откуда ощущение, что что-то не так.
— Хочешь выйти и поесть? — спрашивает он.
Я киваю.
Он кладёт коробку с пиццей на стол и достаёт из кармана ключ. У него дрожат пальцы. Почему он трясётся, будто чем-то напуган? Раньше такого не было. Даже в самом начале. Меня всегда пугали его спокойствие и самообладание. Мне оно никогда не нравилось. Оно навевало мне мысли о том, что ещё он может сделать. На что он способен? Очень рано я решил, что он способен на что угодно, и поэтому делал абсолютно всё, что он мне говорил.
Он не может отпереть дверь клетки с первой попытки. Он неловко вертит в руках ключи и отворачивает от меня лицо. Я держусь поодаль, как и всегда. Мне нельзя подходить к двери. Я должен держать руки перед собой, у него на виду, иначе он будет вынужден ударить меня, как в тот раз, когда он стукнул меня по лодыжке. Или говорит, что снова наденет на меня кандалы, как в начале.
— Стой там, Эйден, — говорит он хриплым голосом. — Подожди минутку.
Всё не так. Он сегодня другой. Некоторое время я размышляю над тем, не пытается ли он разрешить какой-то вопрос, принять какое-то решение. Я наблюдаю за ним, и в итоге мне начинает казаться, что решение он как раз принял, и оно не сулит ничего хорошего. Дело не в выборе, например, между пиццей и китайской едой, тут что-то страшное. Я это чувствую. У меня дёргаются все внутренности, и голод прошёл. Меня тошнит.
Дверь распахивается, и он стоит, глядя на меня. На глазах у него слёзы.
— Ты хороший мальчик, Эйден. Ты всегда был хорошим мальчиком. Мы же любили друг друга, правда? Ты любил меня? А я люблю тебя.
Я не отвечаю. Кажется, я больше не знаю, что такое любовь. Но не думаю, что это любовь. Не думаю, что от любви может быть ощущение грязи, как у меня сейчас.
Он отступает на шаг, глаза его влажно блестят. Теперь он смотрит на меня. Так и будет смотреть. Одну руку он прячет за спиной, пальцы другой теребят коробку с пиццей.
Мне кажется, пиццы там нет.
Коробка открывается, и он извлекает из неё деревянную биту, похожую на ту, с которой я когда-то играл. Раундерс[27]. Так называлась игра. Мы бежали от базы к базе, отбив мяч битой. Я всегда играл хорошо, меня ставили первым. Я весь съёживаюсь. То противное ощущение в животе прошло, но теперь я чувствую себя так, словно кто-то огромной холодной рукой всё сильнее и сильнее сжимает мне внутренности.
— Извини, приятель, — говорит он. — Пора с этим кончать. Я больше не могу. Ты слишком взрослый. Время остановиться. Я бы хотел тебя отпустить, но не могу. Просто не могу, прости. Я хотел достать пистолет — ну, знаешь, чтобы было быстрее, но я не умею стрелять. Я пытался разузнать о таблетках или яде, но они могут сработать не так, как надо, а я не хочу, чтоб ты мучился, приятель. И я решил, что вот так проще. Один быстрый удар. Это я могу. Так и покончим со всем. Я знаю, что ты хочешь смерти. Ты пытался тогда, карандашом. Ты мог всадить его в меня, но вместо этого воткнул в себя. А так мы оба получим то, чего хотим. Так ведь?
Я поднял руку к лицу и понял, что плачу. В горле пересохло.
— Ты ведь не хочешь, чтоб я умер, — говорю я.
— Точно, не хочу, — качает головой он. — Но всё должно закончиться именно так.
— Я по-прежнему скучаю по прежним временам. По тому нашему походу.
— Знаю, что ты скучаешь, а вот я нет, — всхлипывает он. Это всё было… Благодаря тебе я мог жить.
— Ты забрал у меня жизнь, — отвечаю я. — Не люблю тебя.
У него из носа текут сопли.
— Не говори так, приятель.
Он опускает голову и убирает светлые волосы с глаз. Вытирает нос тыльной стороной ладони. Сегодня он в нарядной одежде. Мягкий бордовый джемпер и брюки со складкой посередине. Выглядит как человек из телевизора. Как герой из фильмов, которые он мне показывал на маленьком экране телефона. Человек, у которого в жизни всё в порядке. Врач. Адвокат. Бизнесмен. Кто-то из них. За пределами бункера он, должно быть, ничем не отличается от других. Обычный человек.
— Я ненавижу тебя, Хью, — говорю я. — И всегда ненавидел.
Он начинает петь ту песню, которую пел мне, когда я оставался на ночь у него дома. Ту, которую поёт мне по вечерам, рассказывая о Джози и маме с папой. Папа сейчас в армии. Он солдат. Иногда я представляю себе, как он стреляет в Хью из автомата.
Он берёт биту обеими руками, широко расставляет ноги и расправляет плечи. Я отхожу ещё на шаг назад. Ноги у меня ватные, и сейчас меня либо вырвет, либо я обмочу штаны. Я не хочу умирать, не хочу. Но он больше меня. Если я буду с ним драться, смогу ли победить? Нужно попробовать. Я должен.
— Ты должен ненавидеть меня, Эйден, — говорит он. — Я думал, что хочу убить тебя. Я был уверен. — Он склоняет голову и медлит. Кажется, будто время растягивается и этот момент будет длиться вечно. Но потом он говорит: — Всё равно с этим надо покончить.
