— Как это вы не получили? А как же вы пришли сюда?
Курсант тоже задумался.
— Письмо, наверно, попало в другой отдел, — сказал он и запнулся.
«Вот оно что, — подумал Щеголев, слишком высовываясь из-за дерева и рискуя быть замеченным. — Неужели все-таки она писала? Гм... что мне делать с этой девчонкой, которая не представляет, что милиционеры могут ходить и без формы. И не могу же я выйти к ним прямо отсюда, из кустов».
Проклиная толстяков, сидевших на скамейке и заставивших его кидаться в кусты, Щеголев ждал, когда же Вера поймет, в чем дело, и курсант уйдет. Но курсант не уходил, и девушка, судя по всему, не собиралась. Все это начинало Щеголева раздражать.
Закат уже тепло золотился над верхушками деревьев, а здесь было сыро, глухо, полутемно, пахло сухими сучьями, прелыми листьями и землей. Скоро, наверное, бледный туман разольется над аллеей — зажгут люминесцентные фонари.
— Да, — сказал курсант, — я обязательно узнаю, куда оно поступило. И знаете что, давайте встретимся через час, хорошо? К этому времени я все выясню. Иначе я опоздаю, мне надо спешить...
Щеголев знал, куда он спешит — на развод. На сегодня два больших мероприятия намечается — обыск у валютчиков и патрулирование улиц в Восточном районе. Так что курсант зря свидание назначает...
— У кинотеатра «Восток» встретимся, — сказал курсант. — А если я не приду, то завтра там же и в то же время... Хорошо?
Щеголев понял, что курсанта никакое письмо не интересовало, его интересовала девушка, и они, наверняка, сейчас пошли бы в кино, если б парень не спешил. Они медленно двинулись по аллее, направляясь к выходу, курсант взял девушку за руку, а Щеголев идти за ними не мог, потому что деревья здесь кончались, тропинка выбегала на открытую лужайку, на которой были разбиты клумбы и цветники.
Щеголев вздохнул, подумав, как глупо все получается, и не пойти ли ему домой послушать репортаж, но вспомнил о резолюции начальника «Ваши соображения» — анонимку-то все равно надо списывать, а как? На каком основании? «Пойду-ка я прямо к кинотеатру», — решил он и направился туда кратчайшим путем.
У кинотеатра народу было пруд пруди — уже четвертый день демонстрировался двухсерийный индийский фильм, и Щеголев едва отыскал в толпе девушку в красной косынке. Увидев, что он направляется именно к ней, она испугалась, да и Щеголев смутился. «Получается, что я ее преследую, — подумал он. — Еще, не дай бог, шум поднимет».
Девушка, меж тем, выбралась из толпы и направилась через дорогу к автоматам с газированной водой, Щеголев догнал ее на полпути и, не дав ей возможности что-либо сказать, вынул из кармана письмо:
— Ваше?
— Так это вы? — ахнула девушка.
— Я! — сказал Щеголев. — Пейте воду и давайте поговорим — времени у меня в обрез.
Подойдя к автомату, девушка бросила в прорезь три копейки и хотела угостить водой с сиропом Щеголева, но он отказался. Тогда она быстро выпила сама, и они направились в небольшой скверик, раскинувшийся у кинотеатра.
Скамейки были все заняты, и, оценив обстановку, Щеголев предложил:
— Идемте-ка вот по этой улице.
Он кивнул направо.
— Ну, я вас слушаю, — сказал Щеголев, когда они прошли по тротуару шагов пятнадцать и выбрались на большой пустырь. Он оглянулся — вокруг никого не было.
— Во-первых, как вас зовут? — спросил Щеголев.
— Вера, — откликнулась девушка. — Я хотела рассказать насчет туфель...
Она запнулась и покраснела.
— Ну, ну, рассказывайте, не стесняйтесь. Вы работаете в магазине?
— Да.
— В каком?
— Во втором обувном.
— Это который в новом микрорайоне, на берегу речки?
— Да, он самый.
— И что же происходит в вашем магазине?
— А я сама разобраться не могу.
— А все-таки?
— Что-то с туфлями. По-моему, они ворованные или липовые.
— Ворованные? Вы уверены в этом?
— Нет. Но я случайно услышала разговор. Нефедова с Татьяной Васильевной. Они спорили насчет денег, как делить...
— Это кто такие?
— Нефедов — директор, а Татьяна Васильевна — заведующая отделом.
— Скажите, Вера, а какая обувь к вам поступает? Я имею в виду местную...
— Разная. Туфли-лодочки, знаете? Женские.
— Ну. А еще?
— Сандалеты.
— Какие?
— Ну... такие, с двухрядным швом без накладного ранта.
— Понятно, — уверенно произнес Щеголев, хотя понятия не имел, что такое «накладной рант». — Вы больше никому не рассказывали об этом?
— Нет. Только маме. Она уборщицей работает в нашем магазине. Я сказала ей — надо бы в милицию сообщить. А мама испугалась: «Не ходи! Тебя же выгонят из магазина, если узнают. А у тебя больное сердце, и ты работаешь рядом с домом». Но я все-таки ничего маме не сказала и решила пойти.
— Тайно от мамы? — улыбнулся Щеголев.
— Ага.
— Молодец!
— Что же мне сейчас делать?
— А что вы делали все время?
— Продавала туфли.
— Вот и сейчас надо продавать туфли.
— Но я не хочу продавать уголовные туфли.
— Как вы сказали? «Уголовные туфли»? — Щеголев рассмеялся.
— А что, разве не так? Мне Лида, подружка моя, давно уже рассказывала. Я, говорит, думала, я живу, а теперь вижу, что значит жить. Дома — ковры да хрусталь. А откуда у них это? И разве нельзя их забрать?
— Кого?
— Ну, Нефедова нашего и Татьяну Васильевну.
