Положив локти на согнутые колени, он смотрит прямо на меня и ждёт реакции. Или ответа. Ну, пусть подождёт, мне надо осмыслить новую информацию.
Я поднимаю взгляд на звёзды и погружаюсь в анализ. Ладно, отвергнем самое простое объяснение — что он псих. Выходит, он пытается натолкнуть меня на какую-то важную мысль? Но на какую? Заявляется без приглашения, чтобы защитить свою репутацию и нанести удар по моей? И вообще, к чему столько усилий? Я — всего лишь одна из многих, так ли уж важно моё мнение?
Разве что я ему нравлюсь. От этой мысли мой рот сам собой растягивается в непрошенную улыбку. Во докатилась — радуюсь, что нравлюсь психу. Впрочем, поделом мне. Не следовало впускать его в дом. А теперь он знает, что я осталась одна на все выходные. Если взвесить этот мой поступок, пожалуй, «глупая» чаша весов грохнется об стол от непомерной тяжести. Вижу два пути развития событий. Либо мы придём к взаимопониманию, либо он прикончит меня, накрутит из меня фарш и начинит им пирожки. Грустно-то как, ведь сколько на свете ещё разных десертов, которых я даже не попробовала...
— Торт! — воплю я, спрыгивая с кровати. Вбегаю в кухню и по характерному запаху понимаю, что опоздала — катастрофа свершилась. Беру прихватку, достаю торт и швыряю его на стол. Впрочем, не так уж сильно он сгорел. Может, если залить глазурью, его ещё удастся спасти.
Захлопываю духовку и задумываюсь, не сменить ли хобби. Может, начать делать драгоценности? Интересно, это сложно? Беру ещё два печенья, возвращаюсь в спальню, протягиваю одно Холдеру и укладываюсь на кровать.
— Пожалуй, я правда судила предвзято, обозвав тебя подонком-гомофобом. На самом деле ты вовсе не дремучий гомофоб, которого на год упекли в колонию?
Он улыбается, ложится навзничь и смотрит на звёзды.
— Не-а. Ничего подобного. Весь прошлый год я прожил с отцом в Остине. Даже не представляю, кто запустил эту байду с колонией.
— Так если слухи врут, почему ты не пытаешься себя защитить?
Он поворачивает ко мне голову.
— А ты почему не пытаешься?
Я сжимаю губы и киваю.
— Тушé.
Потом мы молча едим печенье. Многое из того, что он говорил, постепенно обретает для меня смысл. Н-да, и чем я отличаюсь от людей, которых сама же и презираю? Он прямо сказал, что ответит на любой мой вопрос, а я вместо того, чтобы спрашивать, предпочла верить слухам. Неудивительно, что он на меня злился. Я вела себя с ним так, как многие другие ведут себя со мной.
— Значит, той подколкой про окно ты намекал, что не надо верить сплетням? Ты правда не пытался сказать мне гадость?
— Я не говорю гадостей, Скай.
— Но ты постоянно на взводе. Хоть здесь я не ошиблась.
— Может, и так, но я не гад.
— Ну а я не шлюха.
— Ну а я не подонок-гомофоб.
— Значит, тут мы всё выяснили?
— Думаю, да, — смеётся он.
Я делаю глубокий вдох, потом выдох, готовясь сделать то, на что решаюсь не так уж часто: попросить прощения. Если бы я не была так упряма, я бы призналась вслух, что моё поведение было крайне оскорбительным, и он имел полное право злиться на мою грубость. Вместо этого я высказываюсь коротко и по существу.
— Прости меня, Холдер. Мне очень жаль, — говорю я тихо.
Он тяжело вздыхает.
— Знаю, Скай. Знаю.
Снова воцаряется молчание. Оно кажется бесконечным, но при этом недостаточно долгим. Наступает вечер, и я боюсь, что мой гость вот-вот объявит: «Пойду я, мне больше нечего сказать». Но мне этого не хочется. Не знаю, почему, но есть что-то правильное в том, что мы сейчас вместе.
Он первым разбивает тишину.
— Мне нужно у тебя кое-что спросить.
Я молча жду продолжения: похоже, мой собеседник, по своему обыкновению, тщательно обдумывает вопрос, прежде чем его задать. Он вдыхает и, повернувшись набок лицом ко мне, подпирает голову согнутой в локте рукой. Я чувствую на себе его взгляд, но не отрываясь смотрю на звёзды. Он сейчас чересчур близко, чтобы я могла позволить себе на него взглянуть. И сердце моё бьётся с такой скоростью, что если мы придвинемся хоть чуточку ближе, боюсь, я просто помру. Неужели похоть вызывает такое бешеное сердцебиение? Хуже, чем после бега.
— Там, на парковке, зачем ты позволяла Грейсону себя лапать?
Спрятаться бы куда-нибудь! Хотя бы под одеялом. Я-то надеялась, что эта тема не всплывёт.
— Я же говорила. Он мне не бойфренд, и не он посадил мне синяк.
— Да я не потому спрашиваю. Просто я видел твою реакцию. Ты была раздражена. Кажется, тебе даже было немного скучно. Вот мне и интересно, зачем ты ему всё это позволяешь, если не хочешь, чтобы он к тебе прикасался?
Ничего себе проницательность! Я ошарашена и прижата к стенке. Кажется, даже вспотела. Не хочу об этом говорить. Но он, похоже, видит меня насквозь, а я всё никак не могу его разгадать. Обидно…
— Это было так заметно? — спрашиваю я.
— Ага. С расстояния пятидесяти ярдов. Удивительно, как он сам-то не врубился.
Теперь я опрометчиво поворачиваюсь к собеседнику и тоже подпираю голову согнутой в локте рукой.
— Ну раз так... Сколько раз я его посылала — не сосчитать, но он прилип как банный лист. Он просто жалок и совсем мне не нравится.
