Безнадежность полностью

— Отлично, — упрямо заявляю я. — Давай с этим покончим. Почему ты врал мне два месяца? Почему ты так распсиховался насчёт браслета, что неделями не мог со мной разговаривать? Или почему ты просто не сказал мне, за кого ты меня принял тогда, в магазине? Потому что ты знал, Холдер. Ты знал, кто я, но по какой-то причине решил, что будет весело держать меня на крючке, пока я не догадаюсь сама. Я тебе хотя бы нравилась? Твои игры стоят той боли, которую ты мне причинил? Потому что мне больно так, как никогда в жизни не было больно, — говорю я, злясь на саму себя за охватившую меня дрожь.

Я наконец даю волю слезам, потому что они тоже, как и всё остальное, рвались наружу, и я устала с ними бороться. Я вытираю влагу со своих щёк тыльной стороной ладони и понижаю голос:

— Ты ранил меня, Холдер. Ужасно ранил. Ты обещал, что всегда будешь честным со мной.

Я уже не повышаю голоса. На самом деле, я говорю так тихо, что даже не уверена, слышит ли меня собеседник. А он по-прежнем смотрит на дорогу, чёртов засранец. Я зажмуриваюсь, скрещиваю на груди руки и ложусь на спинку сиденья. Смотрю в окно и проклинаю карму, втолкнувшую в мой уютный мирок этого безнадёжного мальчишку, чтобы он всё разрушил.

А он так и не отвечает, не произносит ни единого слова, и мне остаётся только издать короткий, жалкий смешок.

— Ты правда безнадёжен, — роняю я.

— Я пúсать хочу, — хихикает Лес. Мы скрючились под их крыльцом и ждём, когда нас найдёт Дин. Мне нравится играть в прятки, но только если я прячусь, а не ищу. Они могут догадаться, что я не умею считать. Когда они прячутся, Дин просит меня досчитать до двадцати, а я не знаю, как. Поэтому просто стою с закрытыми глазами и делаю вид, что считаю. Они уже ходят в школу, а я — только в следующем году, вот и не научилась считать так же хорошо.

— Он идёт, — говорит она и немного отползает назад. Земля под крыльцом холодная, и я стараюсь не опираться на неё руками, но у меня уже болят коленки.

— Лес! — вопит Дин. Подходит к крыльцу и поднимается по лестнице. Мы уже давно прячемся, и, кажется, ему надоело нас искать. Он садится на ступеньку — прямо над нами. Если запрокинуть голову, я увижу его лицо. — Я устал искать!

Я поворачиваюсь к Лесли: не пора ли вылезать? Она мотает головой и прижимает палец к губам.

— Хоуп! — кричит он, всё так же сидя на ступеньке. — Сдаюсь!

Он оглядывает двор, вздыхает. Бормочет что-то себе под нос и пинает ботинком гравий. Мне смешно, но Лесли пихает меня локтем в бок и велит сидеть тихо.

Он смеётся, и сначала я думаю: это потому, что он нас услышал. Но потом понимаю — просто разговаривает с самим собой.

— Хоуп и Лес, — шепчет он. — Хоуп-Лес. Безнадёжные[10]. — Снова смеётся и встаёт. — Вы слышали? — кричит он, приложив ладони рупором ко рту. — Вы безнадёжны.

Услышав, как он слепил наши имена, Лесли тоже смеётся и выбирается из-под крыльца. Вылезаю за ней и выпрямляюсь как раз в тот момент, когда Дин оборачивается и видит нас. Он улыбается, глядя на наши вымазанные в грязи коленки и паутину в волосах. Качает головой и повторяет снова:

— Безнадёжны.