– Так увольняйся! – парируешь ты. – Артур, уходи! Ты столько лет… Найдешь другую работу! Я помогу! Помогу разослать резюме. Я поеду в любую квартиру, в любой город. Только уволься!
– Учти, жить
– ПРЕКРАСНО! – Ты возмущенно таращишься на меня. – Я переживу, если в здании не будет сауны, кинотеатра и чертова сада на крыше!
Наверное, подсознательно я обижаюсь на твою неиссякаемую поддержку и заботу о моем благополучии. Она вынуждает меня шевелиться, ведь в моей затянувшейся неудовлетворенности виноват только я и никто больше.
И ты права, права во всем. Помню нашу студенческую квартирку. Самая тесная клетушка, в которой я когда-либо жил. Меньше многих гостиничных номеров, где я останавливался в юности. Помнится, мы с тобой отлично слышали друг друга, разговаривая из разных комнат. Наши голоса путешествовали сквозь дверные проемы с утра до вечера. Мне нравилось, что мы с тобой постоянно натыкались друг на друга.
– Если закончу пораньше, приеду на первой же электричке. Обещаю. – С каждой секундой я ненавижу себя все сильнее.
Компромисс повисает между нами в воздухе, но мы оба знаем, что никакого «пораньше» не случится и ты вернешься домой быстрее, чем я.
– Пойду прогуляюсь, – говоришь ты.
– Оставайся, я уже ухожу.
– Ты не понял. Я люблю тебя, просто хочу проветриться.
Словно несчастный влюбленный, я тенью следую за тобой. Смотрю, как ты обуваешься, как открываешь дверь нашей квартиры. На краткий миг, подобно Луне, которая гонит приливы и отливы, ты загоняешь подальше свою обиду и недовольство и каким-то чудом умудряешься поддержать меня даже теперь.
– Я очень рада тому, что у нас есть, – с грустной улыбкой произносишь ты. – Ты очень много работаешь. Но честное слово, я бы довольствовалась и вчетверо меньшей квартирой. Я бы жила
Ты выходишь, и я стою в тишине, глядя на захлопнувшуюся дверь. Помню, как у меня все переворачивалось внутри от ненависти к себе, жалости и стыда. Помню, как переживал, что сегодняшняя размолвка, которая произошла из-за меня, в дальнейшем может омрачить наши безоблачные отношения. И однажды по моей вине мы разойдемся.
Через некоторое время воспоминание меняется. Я смотрю, как опадает простыня, сотню раз. Еще столько же грохает дверь. И с каждым повтором тревога превращается в тихое спокойствие. Теперь я смотрю на нашу ссору как будто сквозь стекло. События аккуратно отделены от вызываемых ими эмоций. Меня уже не задевают ни сказанные нами слова, ни боль, которую я тебе причинил. Я постепенно освобождаюсь от недовольства собой, от чувства вины. Я смотрю на дверь нашей квартиры и практически с облегчением осознаю, что был бы не против, если бы ты не вернулась вообще.
Все тело ломит, спина выгнута дугой, по венам растекается жгучий янтарный антидот. Стены моей лондонской квартиры рассыпаются в прах, и я снова в Призмолл-хаусе. Над моей кроватью склоняется Виллнер: одной рукой он держит мое запястье, а другой извлекает из порта опустошенный шприц.
Резкие, сотрясающие грудь глотки воздуха превращаются в размеренное дыхание. Я лежу на кровати, чувствуя, как по телу волнами прокатывается энергия, словно от дозы кофеина. В памяти медленно всплывают события предыдущих восьми часов: моя сессия с Коделл, дрожащий голос Лоррейн Дарси, я спускаюсь по железной лестнице, ноги деревянные, сердце разрывается от горя.
Вспоминаю, как вечером ко мне подошел Виллнер, и догадываюсь, что второй раунд Разделительной терапии был запланирован на вчера. Вспоминаю, как бреду по газонам и бессмысленно смотрю на океан, а потом меня накрывает чернота.
Я вспоминаю нашу ссору, которая произошла несколько лет назад, и вообще ничего не чувствую, хоть и знаю, что это сделано искусственно. Виллнер отпускает мою руку и молча выходит из комнаты, милосердно оставив меня в одиночестве. Когда он удаляется, а ко мне начинают возвращаться силы, я достаю из-под матраса твой полароидный снимок. Следующие несколько часов я лежу пластом, рассматривая твое лицо; в голове борются решительность и страх. Чтобы сбежать отсюда, мне предстоит преодолеть массу сложностей, но самое трудное – встать с кровати и начать процесс, который потом уже не остановить.
Одна за другой проходят минуты, а мои мысли то и дело возвращаются к той ссоре. Я потом столько лет страдал от чувства вины, даже после того, как извинился и ты меня простила. Должен признать, сейчас я чувствую себя так, словно с моих плеч сняли тяжелейший груз. Мне становится ясно, что имеет в виду Коделл, обещая облегчение, – мол, я уеду отсюда с кардинально изменившимся мышлением. Все логично: чем больше ее вмешательство лишает меня чувства любви, тем меньше я обращаю внимания на это вмешательство.
