Помещение морга, находившееся за мощной бронированной дверью, превратилось в некую лабораторию, в которой трансплантологи активно извлекали всевозможные органы из «свежих» местных трупов, сердца которых остановились не более двадцати минут назад, а из трупов, привезенных с поля боя, «несвежих», так сказать, останков — гипофиз, твердую мозговую оболочку, костную ткань и сухожилия.
В нос Ализы ударил едкий запах ацетона, в который помещали гипофиз, дабы тот не испортился.
Лысый, с чёрными буденовскими усами потрошитель-трансплантолог засовывал в печь труп грузного мужчины с пулевыми ранениями на груди.
— Пока всех не передушим! Пока все органы не повыдергиваем! Не успокоимся! — не прекращая работы, сказал взбесившийся потрошитель-трансплантолог Ализе, указывая на ещё не разделанные трупы, лежащие на столе.
Ализа слышала голос потрошителя, но плохо воспринимала смысл его слов: куча развороченных трупов, наваленных у кремационной печи, отвлекала её внимание от всего живого. Лицо и шея его были красны, точно ошпарены кипятком.
Почерневшую на спине от пота рубаху потрошителя-трансплантолога обдувал напольный вентилятор, и казалось, что это он кружил разгоряченную голову запахами формалина, гнилья и смерти.
«И почему их в народе называют „коршунами“? Это же самые настоящие шакалы!» — подумала Ализа, стиснула зубы, чтобы не закричать и не впиться ими в шею омерзительного трансплантолога.
Ализа, находясь в состоянии, приближенному к потере пульса, начала осматривать трупы в надежде не найти среди них своего сына. К счастью, МарТина не оказалось в этом страшном помещении.
Ночью над поселком Едькино прокатилась гроза. Намаявшийся, переживающий за судьбу своего автомобиля больше, чем за судьбу жены, Григорьян спал на заднем сиденье родного жигулёнка — хоть самого укради.
Сквозь сон слышал он, будто по капоту, крыше и дверцам машины бьют палками, стучат кулаками и орут какие-то люди. От этих полоумных криков и стуков гудела земля. А он, сжавшись в комок, прячась за сиденья, отстреливался и все силился из автомата Калашникова пристрелить уворачивающихся дебилов.
Тучи уже так громыхали, что Григорьян вздрагивал, на секунду просыпался, садился на сиденье и сквозь полураскрытые веки видел в окошко жигуленка, как в грифельно-черном небе сверкают накаленные до предела молнии, как неистовствует на вершинах склонов горной гряды «Королевские скалы» раскатистая гроза.
Незадолго до рассвета к машине подошла обессиленная Ализа. Она рыдала от злобы, горя и обиды. Ей казалось, что все, решительно все ополоумели и как сговорились против неё. И никто не только не поверит её рассказу, но еще и сочтут за сумасшедшую.
Она прислонилась спиной к жигуленку, сжала на груди кулаки и посмотрела в небо.
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши меня, грешную и недостойную рабу Твою. Что же я натворила, Господи? Где же мой сын? Прости меня, никудышную! Господи, в милости Твоей власти чадо моё, мой МарТин, помилуй и спаси его имени Твоего ради. Господи, огради его от видимых и невидимых врагов, от всяких бед, зол, несчастий и от напрасныя смерти. Аминь.
Ализа закрыла глаза и вспомнила тот зимний морозный день, когда родился МарТин. Они с Гарретом и его сестрой Линдой гостили у какого-то дальнего родственника в провинциальной Финляндии.
Запушенный инеем березовый лес был сказочно бел и очаровывал своей тишиной.
Старые толстые стволы казались серебряными. Их длинные хрустальные ветви, сверкая, переливались на солнце.
После оттепели легкий морозец сковал невидимое дыхание деревьев в игольчатый иней.
Ализа и Гаррет стояли на гребне увала. Впереди — насколько хватал глаз — раскинулась финская заснеженная тайга. Справа, у подола, виднелся игрушечный городишко с красными крышами. Слева — крутой обрыв с шумящими, незамерзающими и зимою водопадом и речкой.
— Красота-то какая! — сказала Ализа и плотнее прижалась к мужу. — Я такая с тобой счастливая…
— Люблю тебя больше жизни! — крикнул Гаррет на всю округу. Ализе показалось, у неё выросли вдруг крылья: взмахни ими, и полетишь над заснеженным лесом.
Вдруг малыш толкнулся, заворочался, и начались схватки…
Ализа разродилась тем же вечером.
Гаррет присутствовал при родах, увидев ребенка, сделавшего свой первый вздох, не смог больше сдерживаться, закричал:
— Сын!.. Сын!.. Сын!..
Ослабшая, измученная родами Ализа, будучи не в силах выразить охватившие ее чувства, обняла голову нагнувшегося к ней мужа обеими руками, привлекла ее к своему побледневшему лицу и чуть слышно прошептала ему:
— Я тоже люблю тебя больше жизни!..
Теперь, когда прошли годы и Гаррета не стало, Ализа по-новому начала ощущать свою любовь к нему. Ей казалось, что когда она жила с ним, то не понимала всей ценности любви, а только безрассудно, беспечно, по-девичьи наслаждалась ею.
Ализа начала припоминать самые мелкие подробности их жизни с Гарретом. Как они растили МарТина, как вместе придумывали сюжеты новых картин, как устраивали выставки, как…
