Послышался тихий Танькин плачь, после слова: «Я больше не могу, не могу…». Она встала на четвереньки, руки и ноги дрожали, подламывались в суставах, девушка поползла к выходу. Её сильно качало, поскольку впервые в жизни она была так сильно пьяна — горилка всё-таки дошла до мозга.
— Пан прапорщик, давайте відпустимо цю дівчину, — взмолился Остап, но Михаил Терехов был непреклонен:
— Что?! Что ты сказал?! Да у тебя же на глазах твоего друга только что эти сучки убили! А ты её отпустить хочешь? Может, ты ещё на их сторону переметнешься?
— Нет. Але вона ж нікого не вбивала…
— Короче, рядовой, держи мой фотик и всё снимай, что я буду делать! Понял?
Прапорщик сунул в руки Остапа фотоаппарат, сам надел ботинки, нагнал доползшую до порога Сметанкину и принялся жестоко избивать её ногами. После каждого нанесенного с большого размаха удара слышался тяжелый стон девушки.
— Снимаешь? — отрывисто дыша, спросил Терехов.
— Дай сюди, — выхватив фотоаппарат, сказал Богдан, — Хто так знімає?
Затем он подошел поближе, протянул руку с «фотиком» прямо к искаженному от боли лицу девушки и добавил:
— Правильно пан прапорщик говорить, знатимеш, як наших парубків вбивати!
Когда экзекуция закончилась, подползла, крадучись, ночь, в амбаре стало совсем темно — можно было лишь угадывать силуэты людей. Прапорщик зажёг фонарь и в который раз, цепко вцепившись в Танькины слипшиеся от крови волосы, оттащил её в дальний угол. Мукам и страданиям девушки не было видно конца. Учитывая её трусливую и лицемерную натуру, переносить пытки и издевательства приходилось вдвойне тяжелее.
— В последний раз спрашиваю: будешь её драть?! — накинулся на Остапа прапорщик, но тот лишь молча помотал головой в разные стороны.
— Черт с тобой! Придурок недоделанный! Я сам тогда её оприходую напоследок! И ей понравится… — уже не говорил, не кричал, а по-змеиному, скорее даже по-шакальи, шипел Терехов. Он взял веревку, перекинул её через перекладину и одним концом крепко связал запястья обеих рук девушки. Дальше начал усиленно тянуть за другой конец — до тех пор, пока стонущая Танька не повисла руками вверх, едва касаясь пола пальцами ног.
— Держи веревку за этот конец, — обратился прапорщик к Остапу.
— Не буду.
— Что?! Что ты сказал, солдат?
— Я не садист. Я не буду цього робити.
— Значит, я, по-твоему, садист? Или Буткевич садист? Или наши братья, которых вот эти падлы убивают, тоже садисты? А? — Терехов настолько близко подошел к Остапу, что говорил ему уже прямо в лицо. — Нет в наших действиях никакого садизма. Садомазохизм присутствует, но не более того. А то что эта сучка по заслугам сейчас получает, так ей самой это нравится. Она вспоминать такой секс всю оставшуюся жизнь будет, как фейерверк… Держи, сволочь, веревку, иначе я тебя самого в предатели запишу!
— Дяденьки, люди добрые… Не надо… Я вам всех сдам, про всех расскажу, только отпустите… Я даже бомбу могу отнести в Отрежку и в школе взорвать… Только отпустите…
Остап взял веревку и отвернулся в сторону.
— А ты говоришь, она хорошая! Террористка хренова! Снимай, Буткевич, кино! — гикнул прапорщик, принявшись боксировать Танькины груди. Он бил по ним кулаками с такой мощью, что уже через минуту они побагровели и покрылись лиловыми пятнами. Сильно набухшие соски кровоточили, Сметанкина была на грани потери сознания, но продолжала молить:
— Ради Бога… Отпустите… Что угодно сделаю…
— Сейчас мы тебя приведём в чувства! Сейчас ты реально что угодно сделаешь! — шипел уставший от молотиловки Терехов. Он смачно облизал кулак, наигранно позируя перед фотоаппаратом, резко вставил его между Танькиных ног, начал с силой заталкивать руку в её влагалище. Сметанкина закричала так громко, что у всех заложило уши…
В полночь небо очистилось от туч, ветер спал. Над лесом и амбаром воцарилась тишина, лишь изредка доносились Танькины стоны и приглушенно разговаривали бойцы нацгвардии.
— Михаил, слухай, а ми не переборщили? — спрашивал Богдан у прапорщика, указывая на Остапа, лежавшего на полу амбара с пробитой головой.
— Сам виноват. Нечего было за эту паскуду заступаться, — скрежетал зубами Терехов, который совсем недавно прошиб прикладом затылок молодого солдата. Остап не выдержал происходящего и с криком «Мене обдурили! я приїхав сюди воювати з російською армією, а тут иё немає! Тут мирні жителі з одного боку і ви ублюдки з іншого боку!» сильно полосонул спецназовским ножом прапорщика прямо по плечу, раскроив пополам его татуировку свастики. Затем решил покинуть амбар, но не смог сделать и пары шагов…
Рядом с Остапом лежала Сметанкина с сильно опухшими, посиневшими грудями, с отрезанными ушами и небрежно снятым скальпом.
— Живуща, как кошка! Никакой расправы не боится! — пнув ногой девушку, ядовито процедил Терехов. — А ну, давай насос сюда! И воткни ей в пасть кляп, а то уже достала своим мычаньем!
