Но Димоша вовсе не возился — напротив, он на редкость проворно задрал на ней юбку. Расстегивать бюстгальтер времени уже не было, поэтому он торопливо задрал его вверх и встал перед Людон на колени. Черные чулки, пояс для резинок, тонкие, ажурные трусики — всё то, что она не успела переодеть после свадебного гулянья, к которому готовилась подстать столичной моднице… Он так и не стянул их до конца, оставив на белой босоножке правой ноги.
Несколько мгновений Димоша жадно ласкал продавщицу горячим и влажным языком, добиваясь давно забытых сладострастных стонов, а затем приподнялся и вошел в нее, поразившись упругой силе своего возбуждения.
«Ну и хрен с ним, что куни западло, — подумал Димоша о своих ласках, — а мне нравится!»
Задыхаясь и неистовствуя, он то прижимался раскаленной щекой к прохладно-гладкому чулку ее правой ноги, то кусал губы, стараясь передать ей рвущуюся наружу энергию.
Прервав череду сдержанных стонов, Людон вскрикнула так громко, что вчерашний зэк очнулся. Он сделал еще несколько резких и сильных толчков, но она уже обмякла и перестала подаваться им навстречу, принимая их покорно и расслабленно. Димоша содрогнулся, выгнулся и, заскрежетав зубами, изо всех сил прижал ее пышные груди к своему лицу…
— Ты живой там? — спросила Людон, пока он еще задыхался, не разжимая объятий и мечтая совершить нечто такое для того, чтобы эта чудная женщина, умеющая дарить такие мгновения, на ближайшее время сделалась его собственностью.
— Да… да… А ты? Жива? — с трудом приходя в себя, пробормотал он.
— Ну, ты монстр…
— Типа того. Бухнуть охота.
— Не вопрос.
Через несколько минут, приведя себя в порядок, они молча вышли из подсобки и направились к покинутому ими прилавку. Там Людон, используя одно из её любимых выражений — «по-шурику», накрепко закрыла изнутри входную дверь магазина и организовала импровизированное застолье.
Димоша, держа в руке стакан с горилкой, заявил с некоторой ноткой сарказма:
— Вот я откинулся, какой базар-вокзал… За свободу, Людон!
— Будь здоров!
Выпили, закусили, закурили, помолчали, после, будто оправдываясь, Димоша пояснил:
— Прикинь, Людон, десять лет без бабы… Охереть можно.
Глаза Димоши и Людон пылали пьяным возбуждением.
— Ну, теперь всё на свои места встанет. Ща я колбаски ещё настругаю и баночку с корнишончиками организую.
Димоша был старым лагерником, поэтому «не знал слов любви» и не стал дожидаться никаких «корнишончиков». Вместо этого он снова схватил женщину в объятия и принялся целовать в губы, шею, плечи, одновременно с этим стягивая сарафан. Людон, в свою очередь, не менее проворно стянула с него джинсы.
Второй раз они «скоитусились» прямо на полу магазина, после чего перешли в подсобку, затем вернулись к скромному застолью, выпили, закусили, покурили, и последнего на этот день оргазма достигли прямо на прилавке, лихо разбросав по сторонам весь товар.
Обнявшись, они постепенно приходили в себя, словно спускаясь с неба на землю.
Этот разговор без трусов продолжался два часа кряду и был прерван только приходом случайного посетителя, громко барабанившего в дверь магазина.
— Закрыто на санитарный час! — крикнула Людон, и стук прекратился. Словно придя в себя после долгого наваждения, Людон поправила красную прическу и распорядилась: — Так, ну хватит, маньяк щербатый. Одевайся давай, а то устроил мне тут погром и срамоту какую-то, не дай Бог, кто увидит — работы из-за тебя ещё лишусь.
Димоша подчинился, и уже через пять минут они сидели на лавочке у магазина, курили и разговаривали:
— А я вот что спросить хочу — тебя совесть не мучает, что ты свою женушку невинную прибил?
— Да не невинную. Потаскуха она была, — пояснил Димоша, смачно сплюнув наземь, — это доказано четко!
— Так ведь и не скажешь. Всегда такая вежливая, учтивая да кулютурная была.
— Потенциальный предатель всегда вежлив и чрезмерно приветлив. Кроме этого она ещё и лицимерка была подлючая. Все чувства всегда только изображала, клятвы навеки давала. Змеюка короче.
— Ну, не убивать же за это.
— Да не убивал же я её! Реально не убивал. Все же знают, что я просто шибанул её за измену, а она потом споткнулась, грохнулась башкой и сразу кони двинула, даже до больнички не довезли. Меня, кстати, дочура моя Анюха простила за всё!
— То, что дочь простила — это хорошо… Хотя знаешь, Щербатый, никто никогда никого не прощает, просто у кого-то память короче, чем у другого. Вот и всё.
— Наверное, ты права. Буду надеяться, что память у моей Анюхи совсем короткая.
— Я её, кстати, вчера на свадьбе видела. Красавица. Говорят, балериной стать хочет.
— Ну да. В Россию, в Питер собралась ехать. У меня ведь, кроме неё, никого и нет в этой жизни. Я ж детдомовский, если помнишь…
— Да ладно! А я думала, ты сибиряк и у тебя там родня.
— Сибиряк, но родни нет. Один как волчара. Меня на омском вокзале нашли, когда мне всего три года было, вот в детдом и определили. Подкидышем много лет звали, пока на место всех не поставил…
