Через какое-то время по винтовой лестнице в измазанной краской рубахе спустился отец Григорий. Годы изменили священника. Кудри поредели и завяли. Борода сильно поседела. Две глубокие морщины пролегли на пожелтевшем лбу. Но прежними остались большие черные глаза — ясность решительного ума и доброта светились в них. Неизменной осталась и любовь к своему приходу и прихожанам. Отец Григорий поприветствовал:
— Христос посреди нас!
— И есть, и будет! Батюшка! И есть, и будет! — отвечала баба Зоя, вернувшись из далекого прошлого и приближаясь к отцу Григорию, чтобы поцеловать его руку. — Помоги, Христа ради.
— Что стряслось, сестра?
— Мартына мне окрестить шибко нужно.
— Разве он не был крещен в Англии?
— Хоть был, хоть не был — не важно это. У них там всё не по-нашему, не по-людски, а я хочу его в нашей родной церкви окрестить. Понимаете?
— Понимаю… Хорошее дело удумала. Крещение — это духовное рождение, которое, как и рождение плотское, не может повториться.
— Знаю-знаю, батюшка, — целуя руку священника, тараторила запыхавшаяся баба Зоя. — Так прямо сегодня и окрестим! Хорошо?
— Что за спешка?
— Ох, батюшка, спешка! Ох, как срочно трэбо! Спасай нас всех, Христа ради!
— В таинстве Крещения человеку дается благодать Святого Духа, помогающая ему возрастать духовно, укрепляться в любви к Богу и ближним. Не стоит так торопиться, приведи его ко мне сначала, я с ним поговорю по душам.
— Да как же ты с ним поговоришь, ежели он ни бельмеса не понимает, прости Господи, — со слезами на глазах, убеждала баба Зоя священника, — и помочь ему теперя может только Господь Бог наш всемогущий. Отец у Мартынушки помер, мать от него отказалась, участковый в тюрьму запрятать хочет, сегодня ночью чуть не пристрелили его, а этот Азиль Лялядувич в дурдом его отправляет! Мы со стариком ничего сделать-то и не можем…
Отец Григорий медленно сошел с алтаря, перекрестился перед иконой Николая Угодника, подумал и тихо сказал:
— Веди своего Мартына. Через три часа всё будет готово. И пусть не ест ничего.
— Да как же? — удивилась матушка Анисия.
— А вот так. На всё воля божья, — ответил священник и поспешил готовиться к крещению, а баба Зоя заковыляла домой.
«Сичас возьму словарь евойный, — думала она, — и всё сама ему объясню. С Господом Богом в сердце ему горемышному легче будет».
Во дворе на завалинке сидел угрюмый Натаныч, курил, кашлял и поправлял очки.
— Только и время, чтоб подумать — никто не мешает, — сказал он. — А ты где была спозаранку?
— В церковь бегала, к отцу Григорию. Договорилась, штобы Мартынушку окрестили.
— Шо? Покрестили?
— Совсем глухой стал? — подсаживаясь к Натанычу, ответила вопросом на вопрос баба Зоя.
— Глухой. Но пока ещё слышу малёк. И даже если совсем оглохну, таки не загорюю. Вот ослепнуть, к примеру, капец полный. Ведь представь: глухонемой сам за собой ухаживает и ходит где угодно, а слепому поводырь нужен. Намаешься ты со мной, ежели я ослепну.
Натаныч потушил бычок и следом закрутил новую козью ножку. Повисла долгая пауза. Оба думали об одном и том же — о судьбе МарТина.
По щекам бабы Зои потекли слезы. Натаныч заметил это:
— Ну-ну, Бэб-Зая, хватит-таки сырость разводить.
Тыльной стороной ладони Натаныч смахнул слезу жены, едва коснувшись маленькой, но очень приметной родинки, расположенной над левым уголком губ. Эта родинка означала для него почти всю его долгую жизнь: и учебу в Харьковском сельскохозяйственном институте, и любовь к Зое, их первую встречу, когда он, будучи студентом, был «на картошке» в колхозе «Звезда», а она, только закончившая школу, подошла вместе с подружкой и села рядом на лавке в клубе; и даже то помнилось Натанычу, что он был кудряв, что Зоя звала его негритёнком; и помнил разговоры с её родителями, и то, о чем были разговоры; и их весёлая свадьба в Харькове, а потом ещё и в Безславинске; и тяжелое заболевание Зои по женской линии, благодаря которому она много лет не могла забеременеть; и ампутация Зоиной ноги; и, наконец, слава Всевышнему, как у них родилась дочка Ализанька, за которую они так радовались — словом, все то, что при жизни человека следует за ним, как полоса за самолётом, и на этой полосе остается все, что человек видел и слышал, все, что человек говорил, все, что он делал, — всё это будто сконцентрировалось в одной маленькой родинке над губой.
— Раз… два… три… четыре… — с наигранной серьезностью начал считать Натаныч.
— Эт шой-то ты удумал?
— А загипнотизировать тебя хочу! Пусть всё плохое и тревожное оставит тебя!
— Я о серьезном, о крещении, а ты всё шутки свои идиотские вворачиваешь.
— Трэбо покрестить, значит, покрестим. Ты только, Бэб-Зая, не убивайся так.
Натаныч обнял жену, пощекотал ее шею бородёнкой и шепнул на ухо что-то такое, от чего она заулыбалась и пообещала:
— Ладноть, не буду. Как Мартын-то?
— Как привел я его, так, почитай, и не спал, шо-то балакал по-англицки, только недавно прикимарил кажись. Хотя и сейчас, вроде, ворочается. Тяжко ему.
— Ох, горемышный, ох, внучек… Может и правда, ему лучше в энтом пансионате побыть, пока тут вся эта неразбериха творится?
