Криза, охая и ахая, подбежала к Элерии, похлопала по щекам, но девушка не приходила в себя. По ее телу пробежала волна судорог и травница запаниковала. Она гладила Элерию по голове, брызгала водой и снова гладила. Наконец, талийка открыла глаза.
— Слава Трехликому, ты очнулась, — прошептала Криза.
— Трехликому? — усмехнулась Элерия.
— Чего не сболтнешь с перепугу.
Талийка поискала глазами Анели и, не найдя, схватила травницу за плечи:
— Где она? Криза, где Анели?!
— Убежала, когда ты упала в обморок, — договаривала старушка уже в след Элерии. — Да куда ж ты? Тебе нельзя так носиться!
Элерия бежала по лагерю, ориентируясь на доносящиеся издалека шум и крики. По пути ей встречались только женщины и дети, и это не предвещало ничего хорошего. Значит мужчины затеяли что-то неладное.
От узких тускло освещенных коридоров мутило уже всех без исключения. Люди готовились ко сну, но спать никому не хотелось. Поспишь тут, когда из бесчисленных зеркал за тобой наблюдают монстры. И если вальдары, закаленные в боях недавней войны, были готовы ко всякому, то ученые выглядели совершенно измотанными, и физически, и морально.
Усталость однако взяла свое, и вскоре мертвая тишина, царящая под высокими сводами, осязаемой тревожной дымкой опустилась на спящих людей. Бруснир сидел почти в центре их группы и смотрел по сторонам. По людям он лишь скользил взглядом, не задерживаясь, зато глубоко погружался в черноту зазеркалья. Иногда казалось, что туда можно провалиться безвозвратно, и тогда вальдар несколько раз моргал, возвращая себе остроту зрения и хлипкую уверенность в реальности этого мира. Сделать это с каждым разом становилось все труднее и труднее.
— Тебе тоже нужно, хотя бы иногда, спать, — тронул Шаймор командира за плечо. — Ты посмотри на себя, вылитый ворлок. Будто нам ужасов не хватает.
— Отвяжись, Шаймор, — дернул плечом Бруснир. — Я посплю, позже. Сначала мне нужно понять, что за твари убили моих людей.
— Эх, — покачал головой Шаймор и растянулся на твердом полу, подтянув под голову рюкзак с вещами. — Дело твое. Все равно переубедить тебя невозможно.
Он зевнул, еще некоторое время молча понаблюдал за другом, вздохнул и закрыл глаза.
— Хотя бы разбуди меня через несколько часов, я сменю тебя, — не поднимая век, пробормотал Шаймор.
— Спи уже, — отозвался Бруснир.
Который час Бруснир вглядывался в мутные зеркальные стены. То там, то тут ему чудилось едва заметное движение теней. Сидя, он больше не мог бороться со сном и потому бесшумно ступал между спящими вповалку людьми, и все ждал откуда придет опасность. Если та самая опасность желала притупить бдительность, то не на того напала — упрямства ему было не занимать. Хотя упрямство не подходящее слово, просто Бруснир считал, что на его совести уже достаточно смертей. А всех этих людей привел сюда он. Снова. Иногда вальдар думал, что лучше ему погибнуть в бою, где-то в самом начале войны. И сколько людей тогда остались бы живы… Мать была бы жива, и вся его родная деревня, а, может быть, и отец. Который и умер-то, наверное, из-за того, что не смог пережить смерти жены. И еще бесчисленное множество молодых ребят, которым не повезло оказаться с ним рядом. Как и этим сейчас…
Как не странно, эти злые мысли придавали силы. Глаза вальдара покраснели и болели. Грязно-желтое мерцающее освещение разжигало игру воображения. Вот, Брусниру показалось, что он видит большую черную лапу, выставленную из зеркала. Или это просто тень? Воин замер и метнул взгляд на других дозорных. Не спугнут ли? Но они сидели далеко и тихо.
Вслед за лапой показалась оскаленная морда, чем-то смахивающая на шакалью, но намного крупнее и страшнее. Бруснир мягко приближался к монстру в зеркале, без резких движений, на ходу медленно вытаскивая меч. Существо обернулось, зыркнуло на него красными глазами и скрылось в глубине отражения. Бруснир поспешил к тому месту, где оно только что стояло, и коснулся ладонью поверхности гладкой стены. Она была твердой и непроницаемой.
Вальдар долго еще вглядывался вглубь зазеркалья, но так ничего и не увидел. Вздохнул, потер переносицу большим и указательным пальцем. Страшно хотелось пить, а еще больше умыться. Бруснир прислонился лбом к едва прохладному мутному зеркалу и на минуту прикрыл глаза. От голода в теле поселилась мерзкая раздражающая слабость, но он не дал себе поблажку и продолжил дозор.
