«Вонючий цыпленок» был дешевле. Эль здесь разбавляли и вели глупые разговоры, если вообще вели разговоры. Но там собралась компания, было тепло, горели кем-то оплаченные свечи и хозяйничала Маргарет, заботливая и добрая, всегда готовая побаловать меня. Она развесила мою одежду на двух стульях поближе к огню и принесла кружку горячего эля, в которую её муж с неохотой плеснул глоток бренди. Маргарет нагрела кочергу в огне и окунула её в кружку, чтобы подогреть напиток. Кочерга зашипела.
— Выпей, Ричард, — сказала она.
— Хороший бренди, — заметил Жирный Хэрольд из дальнего конца комнаты, — не дешёвое пойло.
— Не обращай внимания, — сказала Маргарет. На пенистой поверхности пива плавали хлопья пепла, но оно было тёплым, и я выпил. Я по-прежнему дрожал, но почувствовал, что снова оживаю.
— Вчера я видел твоего брата, — сказал Дик.
Я хранил молчание, Маргарет накинула мне на плечи одеяло.
— Он пил здесь раньше, — сказала она, — а теперь нет.
— Он облысел, — сказал Дик. — Я знаю, потому что его шляпу сдуло.
Мы вечно обсуждали подобные новости. Разговоры в «Цыпленке» часто походили на этот, хотя Маргарет больше всего радовалась, если я приходил вечером после представления во дворце. Как и её подруга Моррисон, она хотела знать обо всех деталях наряда королевы, о том, что та сказала и кто сидел рядом с ней. Она почему-то считала меня близким другом королевы Элизабет, по воле Божьей королевы Англии, Ирландии и Франции.
— Его шляпу сдуло, — повторил Дик, беспокоясь, что остальные не восприняли его новости, — и он оказался лысым.
— Вчера было ветрено, — бодро отозвалась Маргарет.
— Он ещё не совсем лысый, — уточнил Дик, — но скоро полысеет.
— Votre frere est chauve, oui? [10] — спросила Мари.
— Он лысый, — ответил я, догадавшись. — А ещё умный, ублюдок. Нет, наверное, ублюдок как раз не он, а скорее я, потому что ни капли не похож на трёх своих братьев.
— Ты должна говорить по-английски, — с хмурым взглядом на Мари сказал Жирный Хэрольд, — как христианка.
— Я умею говорить по-английски, — ответила она, — и я христианка.
— Ты француженка, — сказал Хэрольд, — это ведь не то же самое, что христианка?
— Думаешь, Иисус не умер и за французов? — возразила ему Маргарет.
— Вряд ли, если у него была хотя бы капля здравого смысла.
— Я удивился, — продолжил Дик. — Его шляпу сдуло, и он оказался лысым!
— Как и многие другие мои знакомые, — добавила Маргарет, глядя на хмурого мужа.
Жирный Хэрольд был толстым, как боров, а его голова напоминала задницу младенца: бледную, голую и полную дерьма.
— Он ведь ещё не очень старый, да? — спросил Дик.
— Тридцать один, — ответил я.
— Ещё не старый. Мне сорок семь.
— Он в расцвете сил, — сказала Маргарет. — Смешай ещё эля с бренди, Хэрольд.
— Если он заплатит, — угрюмо буркнул Хэрольд.
— Я заплачу, — подтвердил я.
— Лысый! — повторил Дик, пытаясь оживить разговор, который, похоже, исчерпал себя, потому что в комнате наступила тишина, лишь свистел ветер, и в очаге потрескивали сосновые брёвна. Дик работал мусорщиком, одним из тех, кому приход оплачивал уборку улиц, и считал себя экспертом по пожарам, возможно, потому, что сжигали собранный мусор на поле Спиталфилд, и он постоянно отговаривал Хэрольда от использования сосновых дров.
— У тебя загорится дымоход, и тогда прощай дом, — любил говорить он, но Хэрольду дешёвая древесина нравилась не меньше, чем тепло.
Маргарет принесла мне вторую кружку эля с бренди.
— Вспомнила, я хотела тебе рассказать кое о чём — сегодня опять приходили перси.
— Только не это, — охнул я.
— Сегодня утром, — сказала она. — Бедный старый отец Лоуренс, они должны оставить его в покое. Он никому не причиняет вреда.
— Он чёртов католик, — сказал её муж.
— Он безобидный старикан,— произнесла Маргарет, — и я уверена, он любит королеву так же, как и все мы.
Я сомневался в этом, но решил промолчать.
— Я люблю королеву, — сказала Мэри.
— Храни её Господь, — вставил Дик, понимая, что если скажет что-нибудь плохое о королеве, Маргарет уж постарается, чтобы он больше никогда не выпивал в «Цыпленке».
— Они и в «Театре» побывали, — произнес Хэрольд.
— Королева? — переспросил Дик.
Никто не обратил на него внимания. Я повернулся и посмотрел на Хэрольда.
— Перси? В «Театре»?
— Я их видел. Видел их огромных лошадей во дворе.
Лорд Хансдон пообещал, что поговорит с персивантами и предостережёт их от повторных обысков в «Театре», но если Хэрольд прав, значит, они вернулись, когда мы репетировали в Блэкфрайерсе.
— Ты уверен? — спросил я.
— Конечно, ещё как, — подтвердил Хэрольд, наслаждаясь моим беспокойством. — Пятеро ублюдков, как раз около полудня, и они шли из дома вдовы в «Театр». Я их видел!
— Глупцы, — радостно объявила Маргарет, — они не найдут иезуитов в театре. Ты ведь не прячешь там иезуитов, правда, Ричард?
— Ни одного, — ответил я.
Но мы хранили там пьесы. Наши драгоценные пьесы. Которые кто-то хотел украсть.
На следующее утро брат меня ударил. Он был на удивление сильным, и от удара по голове со всей мощи в ушах у меня зазвенело.
— Уходи, — рявкнул он, — просто уходи и никогда не возвращайся! Мужлан! Кусок дерьма!
