— Прежде всего резким угнетением всех сознательных корковых процессов, активизацией подкорки и предельной мобилизацией всех потенциальных возможностей организма, — психиатр говорил вдумчиво, четко выговаривая каждое слово. — Я убежден, что переход на эффектный режим осуществляется через воздействие таламуса, однако для этого нужен сильный внешний раздражитель — ужас перед неотвратимой опасностью, ярость, потрясение и так далее. Я убежден, что аффекторный режим — это реликтовый режим работы мозга. Он сохранился с той далекой эпохи, когда гомо сапиенс только формировался, когда для человека были важны не только острота мышления, изобретательность и тормоза социального порядка, но и своеобразное самозабвение бешенства, право же, еще и сейчас незаменимое в схватке не на жизнь, а на смерть. Помните Д'Артаньяна? — Гершин-Горин изящным движением обнажил воображаемую шпагу и продекламировал: "Кровь бросилась ему в голову! Сейчас он был готов драться со всеми мушкетерами королевства". Гершин-Горин секунду помолчал и со вздохом повторил:
— Кровь бросилась ему в голову!.. К сожалению, а может быть, и к счастью — этот реликтовый режим работы мозга находится теперь в стадии атрофии. Зато другой, творческий режим только-только завоевывает себе право на существование. Месяцы тяжелой черновой работы, изнурительное карабканье вверх по сантиметру, по миллиметру, жестокие срывы, бессонные ночи, полные тоски, разочарования и ненависти к своей бесталанности. И вдруг неожиданные и незабываемые звездные мгновения! Мы называем это озарением, вдохновением, бормочем нечто невнятное об интуиции, подобно тому, как толкуют о воле божьей, а я уверен, что это еще один режим работы мозга, самый высший, самый продуктивный, входить в который по собственному произволу мы, увы, пока еще не умеем, но научимся, обязательно научимся!
Подводя итог, могу сказать следующее; я убежден, что человеческий мозг имеет по меньшей мере три качественно различных режима работы: аффектоидный, нормальный и творческий, а таламус является его своеобразной коробкой скоростей. Кстати, все говорит за то, что единственным режимом работы логосов является как раз режим аффектоидный, так что в их сумасшествии нет ничего удивительного — оно неизбежно должно наступить после того, как будет накоплен некоторый пороговый минимум информации, — Гершин-Горин развел руками. — Вот, пожалуй, и все, чем я могу быть полезен вам в настоящее время.
Глядя на психиатра, Сергей негромко и очень серьезно сказал:
— Браво, Гершин. — Он помолчал и повторил:
— Браво!
— Есть еще порох в пороховницах, — не без самодовольства" проговорил психиатр, вскидывая свою крупную голову.
Ему были приятны и похвала Сергея и то, что он назвал его так чудно Гершин.
Получилось так, что я вышел из кабинета, а Гранин и Гершин-Горин задержались. Я было приостановился, поджидая их, но догадался, что им хочется поговорить о чем-то наедине, как из гостиной вышла хозяйка дома.
— А где же мужчины? — спросила она. Мне хотелось спросить, к какой категории она относила меня лично, но сдержался и ответил коротко и неопределенно;
— Дела.
— Дела, — без улыбки повторила Лена, — мужские дела.
— Похоже, вы друзья с Сергеем?
— Да, — ответил я удивленно. Мне представлялось, что она более осведомлена о делах, касающихся Сергея. — Мы вместе и живем, и работаем. Так сказать, два аргумента одной и той же функции.
Лена в молчаливом вопросе подняла свои соболиные брови.
— У Сергея умер отец, — пояснил я, — вот он и пригласил меня в компаньоны.
— Владимир Михайлович умер, — в спокойном раздумье проговорила молодая женщина, — а я и не знала. Как же выглядит теперь эта квартира?
Мне понравилось, что она не высказывает банальных сожалений, а поэтому предложил:
— А вы заходите и посмотрите. Она вскинула на меня глаза.
— Вы думаете, это удобно?
— А почему бы и нет?
Лена с улыбкой разглядывала меня.
— Сергей рассказывал вам обо мне?
— Нет.
— Нет, — повторила она, рассеянным жестом поправляя волосы, — жениться-то он по крайней мере думает?
— Жениться? — удивился я. — Полагаю, что нет.
— А почему вы так полагаете?
— Чтобы жениться, как минимум, нужна невеста. Лена рассмеялась.
— Как минимум! Вы чудак. А максимум? Я пожал плечами.
— II как максимум. Это условие и необходимое, и достаточное.
Тут на мое счастье дверь кабинета отворилась и показались "мужчины". Сергей сразу же стал прощаться и, как не удерживали его Гершины-Горины, стоял на своем, ссылаясь на дела и занятость.
— Заходи, Сережа, — сказала на прощанье Лена, — заходи не по делам, а просто так.
— А если по делам — так нельзя? — прищурился в улыбке Сергей.
На улице шел дождь, мелкий и частый, словно просеянный сквозь тончайшее сито, спрятанное где-то в рыхлой толще хмурых облаков. Сергей покосился на сырое небо, поежился и вдруг предложил:
— Пойдем пешком?
— Пойдем, — согласился я.
