— Если бы я ее только встретил, я бы не дал ей опомниться. Я бы забросал ее комплиментами и цветами, как могилу своего одиночества, — поймал я руку жены у себя на шее, продолжая смотреть на доску.
— Я пришла.
— Я вас сразу узнал. Позвольте представиться, я кот. Мартовский. Давайте жить слитно, — двигал я пешку то так, то этак, чтобы получить преимущество. Задаче нужен был мат в три хода.
—
— Но почему? — вернул я пешку в исходное.
— Я замужем, хотя до сих пор не могу в это поверить. Вот в чем заключается мое недоверие к тебе.
— По-моему, ты начинаешь торговаться. Но в одном ты права, всякая связь с мужчиной расценивалась как падение прежней цены.
— И насколько мы дешевеем?
— Ну, если машины в год теряют десять процентов своей стоимости. Думаю, так же и женщины, после каждого мужчины.
— Ты скажи, что им еще после каждого надо делать ТО.
— Лучше страховаться, тогда можно обойтись и без него.
Кухня напомнила о себе. Чайник засвистел, будто судья, который, увидев нарушение правил, решил остановить мою игру… Я посмотрел на жену: «Выключишь?» «Сам ставил, сам выключай», — увидел я в ее глазах. Тогда я отодвинул шахматы в сторону и скоро оказался на кухне. Выключил плиту и взял чайник за ручку, он начал жаловаться, всхлипывая эмоциями, словно малыш, которого не брали в игру взрослые. Я ополоснул кипятком заварочный чайник, бросил туда чай и пару листочков мяты. Залил фарфор до краев и накрыл крышкой.
— Вот настырная, не хотела брать трубку, я же сказала старосте, что болею, — не хотела оставаться одна в комнате жена и пришла через пару минут ко мне.
— Я думал, тебя любовник домогается, — разлил я чай по чашкам.
— Ты что, тогда я бы сразу ответила. А эта дозвонилась, с пятой попытки. Как я ее узнаю, эту студентку?
— Может, дать тебе плакат?
— Тогда они точно поверят, что я на больничном.
— А зачем она тебе, эта студентка?
— Зачет поставить.
— А, ну тогда она сама тебя узнает, даже не сомневайся, — снова улыбнулся я ее косичкам.
«А я все время сомневаюсь. Даже не знаю, почему. Как-то все хлипко, будто не мое, будто живу не своей жизнью, а моя где-то там впереди, счастливая, полная, с румянцем», — взяла в руки чашку Шила, абсолютно не отдавая себе в этом отчета, пригубила, обожглась и выругалась.
— Что ты все время строишь из себя?
— Не знаю. Хотела бы виллу, на самом деле как была пристройкой к тебе, так и осталась.
— Тебе не нравится наш очаг? — отвернулся я от Шилы к окну. «Дом будто проблема, как стоял, так и стоит, глобальный, а ты, каким бы ты ни был свободным, должен в нем жить. Преувеличиваешь, стоит только взглянуть в окно, в принципе, окно и есть увеличительное стекло. Ты разглядываешь медленно молекулы погоды, механизмы машин, микросхемы людей и их микрочипы — детей. Ты видишь в окне то, что никогда не смог бы увидеть без его лупы. Ночью окно увеличивает Луну. Днем — Солнце».
— Нагулялся?
Я оторвался от окна и посмотрел на жену:
— Ага. Захотелось развеяться.
— Как там?
— Питер любит делиться впечатлениями.
Разговаривая со мной, Шила присматривала за собой в зеркало. «Чем больше одиночества в душе, тем чаще женщина смотрится в зеркало. Оно, в принципе тоже окно, которое преувеличивает эго. Я увидел в отражении лицо жены, будто фото в альбоме, который листало само время. Время тычется пальцами стрелок в фото и смеется над теми, что были совсем другими. Молодыми. Я вроде как оставался им. Мне так казалось все время, всем так кажется, и Шиле сейчас, наверное, тоже».
— Ну сколько можно зеркалу показывать свое лицо. Что ты там ищешь?
— Свою привлекательность. Но, к сожалению, люди не молодеют, тем более женщины.
— Перестань торговаться. Еще как молодеют, особенно весной.
— Да, но комплименты все дороже.
— Бери мои, они дешевле.
— Твои я уже знаю, свеженького ничего нет?
— Дай мне подумать.
— Мне некогда.
— Что за спешка?
— Если честно, я хочу совратить тебя.
— Каким образом?
— Своим, — села мне на колени Шила, и я почувствовал тепло ее ляжек своими бедрами. Будто солнце взошло над последними, и скоро растение рванет к верху, к этому самому солнцу, сильное, твердое и проникновенное.
На кухне царила духовка, в которой испекли что-то очень интимное: Шила сидела на моих ногах ко мне спиной, я держался за ее грудь. Голова Шилы лежала на моем плече, я целовал ее шею сквозь длинные, потные от волнения и страсти волосы, которые текли словно из душа широкой шелковой струей на наши тела: «Будь я вампиром, прокусил бы и выпил всю ее любовь без остатка. Но я не вампир, я муж. Я не что иное, как свойство порочного круга жизни».
